Рассветная бухта

в потолок, моргая, чтобы сдержать слезы.
— Заниматься повседневными делами, действовать на автопилоте и тут же забывать, что уже ездила в магазин или принимала душ — это одно. Но если я, например, выкопала этот значок… значит, я могла натворить все, что угодно. Все, что угодно. Значит, я могу посмотреть утром в зеркало и обнаружить, что вчера побрилась налысо или покрасила лицо в зеленый цвет. Я могу заехать в школу за Эммой и увидеть, что учительница и остальные мамаши со мной не разговаривают, и я даже не буду знать почему.
Она тяжело дышала, словно кто-то дал ей под дых.
— И еще дети. О Боже, дети. Как я смогу защитить их, если не знаю, что отмочу в следующую секунду? Как узнаю, что смогла о них позаботиться, если я, я… Я даже не знала, чего боюсь, ведь о том, что я сделала, мне станет известно только потом. От одной мысли об этом меня тошнило. Я почти чувствовала, как извивается значок, как хочет вылезти из ящика. Каждый раз, когда я засовывала руку в карман, мне было страшно, что я найду там значок.
«Напомнить ей о том, что она была счастлива». Конор, плавающий в своем бетонном пузыре. Его единственная связь с реальностью — яркие, безмолвные фигуры Спейнов в окнах, а также толстый канат его любви к ним. Он даже не подозревал, что подарок подействует совсем не так, как он рассчитывал, что реакция Дженни будет совсем другой, что его благие намерения разнесут в щепки хрупкую конструкцию, благодаря которой Дженни еще как-то держалась на ногах.
— Значит, то, что вы сказали во время первой беседы — что это был обычный вечер, что вы с Пэтом купали детей, что Пэт смешил Джека, играя с платьем Эммы, — все это неправда.
Бледная, горькая улыбка.
— О Боже… Я и забыла. Мне просто не хотелось, чтобы вы подумали… Это почти правда — раньше мы так и делали, но не сейчас: я вымыла детей, а Пэт остался в гостиной — сказал, что «возлагает большие надежды» на дыру за диваном. Надежды были столь велики, что он даже ужинать с нами не стал — вдруг в дыре произойдет что-то невероятное. Сказал, что не голоден, что потом съест сандвич. После свадьбы мы по ночам часто разговаривали о том, какие у нас будут дети, как мы их назовем; Пэт шутил, что мы все будем ужинать за одним столом, каждый вечер, что бы ни случилось, даже когда дети станут мерзкими подростками и возненавидят нас…
Дженни по-прежнему смотрела в потолок и часто моргала, но одна слезинка все же выкатилась и добралась до виска.
— И вот теперь Джек долбит вилкой по столу и орет: «Папа, папа, папа, иди сюда!» — снова и снова, потому что Пэт — в пижаме, ведь он так и не переоделся — сидит в гостиной и таращится на дыру. Эмма прикрыла уши и вопит Джеку, чтобы тот заткнулся, а я даже не пытаюсь их утихомирить, потому что сил совсем нет. Я всего лишь старалась прожить день и не совершить очередное безумство. Мне просто хотелось спать.
Мы с Ричи в первый раз обходим дом, замечаем скомканное одеяло — когда случилось несчастье, кто-то лежал в постели.
— Значит, вы помыли и уложили детей. А что потом?
— Тоже пошла спать. Было слышно, как Пэт ходит внизу, но я не хотела его видеть — у меня не было сил слушать новости о звере. Я попыталась читать, но не могла сосредоточиться. Мне захотелось поставить перед ящиком, где лежит значок, что-нибудь тяжелое, но я поняла, что это безумная затея. Так что в конце концов я выключила свет и постаралась заснуть.
Дженни остановилась. Никто из нас не хотел, чтобы она продолжала.
— А потом? — спросил я.
— Эмма заплакала. Не знаю, в котором часу — я то дремала, то ждала Пэта, слушала, что он делает внизу. Эмме всегда снились кошмары, даже когда она была крошечной. Я пошла к ней — она сидела на кровати в полном ужасе, задыхалась от рыданий, пыталась что-то сказать, но безуспешно. Я села на постель и обняла ее — она цеплялась за меня и заходилась в плаче. Потом, когда она немного успокоилась, я спросила: «Лапка, что случилось? Скажи маме, она все исправит». И она ответила… — Дженни глубоко вздохнула, широко раскрыв рот. — Она сказала: «Мама, он в моем шкафу. Он пришел за мной». Я спросила: «Кто в твоем шкафу?» — и подумала, что ей приснился кошмар или, может, в шкафу паук — Эмма ненавидит пауков. Но она сказала… сказала: «Зверь. Мамочка, это зверь, зверь, он смеется надо мной, он скалит зубы…» У нее снова началась истерика. Я говорю: «Нет там никакого зверя, это просто плохой сон», — и тогда она завыла — жутко, словно животное. Я схватила ее, стала трясти, хотя никогда так не делала. Мне было страшно, что она разбудит Джека, но дело не только в этом. Я… — Снова этот мощный вздох. — Я боялась, что зверь услышит и придет за ней. Я понимала, что там никого нет, но все равно — о Боже, я не могу об этом думать. Нужно было заткнуть рот Эмме, пока… Слава богу, она перестала выть, но все еще