Рассветная бухта

пять минут. Если жизнь что-то — хоть что-нибудь — для тебя значит, начинай рассказывать.
Конор запрокинул голову; показалась длинная шея и то уязвимое место у ее основания, где видно, как под кожей бьется пульс.
— Жизнь, — сказал он, и его губы сложились то ли в оскал, то ли в жуткую улыбку. — Делайте что хотите. Мне наплевать.
Он поставил кулаки на стол, стиснул зубы и уставился на зеркальное стекло.
Я облажался. Десять лет назад я бы вцепился в него и тем самым еще сильнее оттолкнул. Но теперь я знаю — выяснил на горьком опыте, — как пользоваться всеми возможностями, как молчать, как позволить делу идти своим чередом. Я откинулся на спинку стула и стал разглядывать воображаемое пятнышко на рукаве, выдерживая паузу. Разговор растворился в воздухе, впитался в покрытую каракулями доску и линолеум, исчез. В наших комнатах для допросов люди теряли рассудок, здесь они ломались, рассказывали о немыслимых вещах. Эти комнаты могут впитать в себя все — да так, что и следа не останется.
Когда в воздухе не осталось ничего, кроме пыли, я очень тихо сказал:
— Но на Дженни Спейн тебе не наплевать.
Уголок рта Конора дернулся.
— Знаю, ты не ожидал, что я это пойму. Не думал, что это вообще кто-нибудь поймет, да? Но я знаю: они — все четверо — были тебе небезразличны.
Снова этот тик.
— Почему? — спросил он; слова вырывались наружу против его воли. — Почему вы так думаете?
Я положил локти на стол, сцепил пальцы и наклонился к Конору, словно мы старые собутыльники в ночном пабе и сейчас клянемся друг другу в любви и дружбе.
— Потому что я тебя понимаю. То, что я знаю о Спейнах, то, как ты обустроил ту комнату, то, что рассказал мне сегодня, — все это говорит о том, как много они для тебя значили. Они для тебя важнее всего на свете, да?
Он повернул ко мне голову — серые глаза были чисты словно вода в озере, все напряжение и хаос прошлой ночи исчезли.
— Да, — сказал он. — Важнее всего на свете.
— Ты любил их, верно?
Он кивнул.
— Конор, я открою тебе самую главную тайну: от жизни нам нужно только одно — чтобы те, кого мы любим, были счастливы. Без всего остального можно обойтись: тебе будет хорошо даже в картонной коробке под мостом, если, возвращаясь в нее, ты будешь видеть счастливое лицо своей женщины. Но если этого нет…
Краем глаза я заметил, что Ричи подался назад и соскользнул со стола, выходя за пределы нашего круга.
— Пэт и Дженни были счастливы, — сказал Конор. — Они были самыми счастливыми людьми в мире.
— Однако счастье осталось в прошлом и ты был не в силах его им вернуть. Возможно, кто-то мог снова сделать их счастливыми — но не ты. Конор, я прекрасно понимаю, что такое любовь, такая любовь, что ради нее ты готов вырвать себе сердце и подать любимой под соусом барбекю, лишь бы все исправить. Однако это ни хрена не помогло бы. И что тогда делать? Что ты можешь сделать? Что остается?
Его руки лежали на столе, ладонями кверху.
— Ждать. Больше ничего не остается, — сказал он так тихо, что я едва его расслышал.
— И чем дольше ты ждешь, тем больше сердишься — на себя, на них, на весь этот бардак под названием «мир», — до тех пор пока мысли в голове окончательно не перепутаются; до тех пор пока не перестанешь понимать, что делаешь.
Он сжал кулаки.
— Конор, — сказал я так мягко, что слова падали сквозь нагретый воздух, невесомые будто пух. — Дженни выпало столько страданий, что их хватит на десяток жизней, и я совсем не хочу, чтобы она еще раз проходила через этот ад. Но если ты не расскажешь, что произошло, мне придется пойти в больницу и заставить Дженни говорить. Я буду вынужден заставить ее заново пережить каждую минуту той ночи. Думаешь, она это выдержит?
Он качнул головой из стороны в сторону.
— Я тоже так не думаю. Возможно, после такого она окончательно сойдет с ума, однако у меня нет иного выхода. А у тебя есть. Ты можешь спасти ее хотя бы от этого. Сейчас самое время доказать, что ты ее любишь, время сделать правильный выбор. Другого шанса не будет.
Конор исчез, спрятался где-то за неподвижным, угловатым лицом, похожим на маску. Его сознание снова превратилось в гоночную автомашину, однако теперь она была у него под контролем и он эффективно управлял ею на бешеной скорости. Я затаил дыхание. Ричи прижался к стене, неподвижный словно камень.
Конор быстро вздохнул, провел руками по щекам и повернулся ко мне.
— Я вломился в их дом, — сказал он четко и сухо, словно сообщал о том, где припарковал машину. — Я их убил. По крайней мере я так думал. Вы это хотели услышать?
Ричи выдохнул, невольно издав еле слышный писк. Гул в моей голове усилился, словно там спикировал осиный рой, затем стих.
Я надеялся на продолжение,