Растение

30 января 1981 г.

Дорогая Рут,
Да, мне также было приятно поговорить с тобой прошлым вечером. Даже когда ты на другом конце страны, я не знаю, чтобы я делал без тебя. Мне кажется, это был самый худший месяц в моей жизни, и без возможности поговорить с тобой и твоей сердечной поддержкой, я не знаю, как бы я прошёл через всё это. Первоначальный шок и отвращение от тех фотографий был ужасен, но я обнаружил, что могу жить с этим ужасом — и Роджер, может быть, и зациклился на подражании тому грубому редактору из рассказа Дэймона Раньона (или, может, это спектакль Бена Хечта, о котором я думаю), но самое смешное то, что у него на самом деле золотое сердце. Когда началось всё это дерьмо, он был подобен скале — его поддержка никогда не прекращалась.
Ужас плох, но ощущение того, что ты был ослиной задницей, гораздо хуже. Когда боишься, можно потерять свою храбрость. Когда ты унижен, остаётся, я полагаю, только позвонить на большое расстояние своей невесте и пореветь на её плече. Всё что я хочу, так это поблагодарить тебя — поблагодарить за то, что была со мной и поблагодарить, что не смеялась… и не называла меня старой истеричкой, вздрагивающей от каждой тени. Вчера вечером у меня состоялся ещё один телефонный разговор после того, как я поговорил с тобой — разговор с шерифом Бартоном Иверсоном из полицейского управления Централ Фоллз. Он был в высшей степени нетребовательным, но прежде чем я объясню тебе суть всего этого, позволь мне прояснить тебе цепочку событий, произошедших после получения мной рукописи от Детвейлера в прошлую среду. Твоё замешательство было оправданным — думаю, теперь, когда я выспался, я смогу изъяснятся более понятно.
Как я думаю я уже сказал тебе, реакция Роджера на «Фотографии жертвоприношения» была ещё более сильной и непосредственной, чем моя. Он спустился ко мне в офис так, будто к его пяткам были привязаны ракеты, оставив двух дистрибьюторов ожидать его в офисе (а, как однажды сказал Фленнери О’Коннор, хорошего дистрибьютора сложно найти), и когда я показал ему фотографии, он побледнел, закрыл рот рукой и издал ужасный рыгающий звук, так что я был скорее прав, чем ошибался относительно качества снимков (учитывая обстоятельства, «качество» — странное слово, чтобы его употреблять, но оно кажется единственным подходящим).
Он подумал минуту или две, затем сказал мне, что лучше позвонить в полицию Централ Фоллз, — но больше никому не говорить об этом. «Они ведь могут оказаться подделками», — сказал он. — «но лучше быть уверенным. Положи их в конверт и больше не прикасайся к ним. Там могут быть отпечатки».
— Они не выглядят поддельными, — сказал я. — Не так ли?
— Нет, не выглядят.
Он вернулся к дистрибьюторам, а я позвонил в полицию Централ Фоллз, тогда состоялся мой первый разговор с Иверсоном. Он выслушал всю историю и записал номер моего телефона. Он сказал, что перезвонит мне через пять минут, но не сказал почему.
На самом деле он перезвонил через три минуты. Он сказал принести фотографии в 31-й участок по адресу 140 Парк-авеню Саус, и что нью-йоркская полиция отправит «Фотографии жертвоприношения» в Централ Фоллз.
— Мы получим их в три пополудни, — сказал он. — Может даже раньше.
Я спросил его, что он намеревается делать до тех пор.
— Немного, — сказал он. — Я собираюсь послать человека в штатском в этот «Цветочный дом», чтобы выяснить, работает ли там Детвейлер или нет. Надеюсь, это не вызовет подозрений. Пока я не увижу фотографии, мистер Кентон, это всё, что я могу сделать.
Мне пришлось прикусить язык, чтобы не сказать ему, что он может сделать ещё очень много. Я не хотел, чтобы от меня отделались, как от типичного назойливого жителя Нью-Йорка, и я не хотел рассердить этого парня с самого начала. И, напомнил я себе, Иверсон ещё не видел фотографий. Как я полагаю, при данных обстоятельствах он делал всё, что мог, исходя из звонка незнакомца, незнакомца, могущего оказаться эксцентриком.
Я заставил его пообещать перезвонить мне, как только он получит фотографии, и затем я отнёс их в 31-й участок. Они ждали меня; сержант Тиндейл встретил меня в приёмной и взял конверт с фотографиями. Он также взял с меня слово, что я останусь в офисе, пока они не дадут мне знать.
— Шеф полиции Централ Фоллз…
— Не он, — сказал Тиндейл так, будто я говорил о дрессированной обезьянке. — Мы.
Во всех фильмах и романах говорится правда — не слишком много проходит времени, прежде чем начинаешь ощущать преступником самого себя. Так и ждёшь, что кто-нибудь направит яркий свет тебе в лицо, закинет ногу на старый, видавший виды стол, откинется назад, выпустит сигаретный дым тебе в лицо и скажет «О’кей, Кармоди, куда ты спрятал трупы?». Сейчас мне смешно,