Район №17

японка покинула дочь-полукровку, у которой из родственников остался только брат чистых азиатских кровей. Где пропадал папаша-американец Якудзы, не знал ни я, ни она, ни ее покойная мать Рен. Почти так же переживала потерю руки и ее замену уродливым протезом знакомая девушка из отряда Ловцов в Районе №7.
Я выбил из пачки сразу две сигареты, в который раз отмечая, как много курю сам. Зажигалка чиркнула, вспыхнул рыжий веселый огонек, и я прикурил обе, протянув одну сигарету мальчишке. Тот взял ее дрожащими пальцами и выкурил в четыре затяга. После первой была еще вторая, третья, четвертая и пятая. А потом, когда он вмял последний окурок в поверхность завалявшегося SD-диска, его вдруг сотрясли рыдания. Он старался отвернуться от меня, его плечи крупно и часто дрожали, и он белугой ревел в гору подушек, совершенно наплевав на то, что одеяло почти не прикрывало его наготы. В конце концов я погладил его спину и ушел. Я знал, что сейчас являюсь здесь совершенно лишним. А еще знал, что инъекцию перенесу на час позже, пока Билл пытается вырыдать все, что в нем накопилось. Наверное, гораздо легче оплакивать смерть в безопасном месте, нежели в кишащих опасными тварями серых подворотнях. Я не понимал.
В последний раз я рыдал, когда в хламину ужрался виски. Так каждый раз случалось, когда мне доводилось перебрать с алкоголем, а пить я, к слову, не умел вообще, и меня выносило с двух-трех стопок.
А если серьезно, то, пожалуй, лил слезы я еще во времена школы, когда Рудольф, толстый, прыщавый, очкастый мальчонка, регулярно купался в унитазах, ночевал в шкафчиках и садился на кнопки. Сказать, что я был неудачником — ничего не сказать, потому что меня шпыняли и дразнили по поводу и без. Учителя не хвалили за учебу, хвалить было не за что, девчонки не смотрели на уродца-коротышку и воротили нос. Еще бы! Уродец-коротышка, пухляш с нездоровой кожей, носил хвостик и в кровь грыз ногти, едва ли не обгладывая пальцы. Тринадцатилетний мальчик боялся чудовища, которое жило под ванной и хотело покусать его за лодыжки, а еще не мог дать сдачи в силу собственной неуклюжести и неповоротливости. Когда Руди исполнилось шестнадцать, он все еще носил толстые очки и дурацкий хвостик, хотя чуть-чуть похудел и заметно подрос. В его карманах и рюкзаке всегда можно найти кучу шоколадок и сладких леденцов, его щеки покрыты расцарапанными прыщами, а на подбородке торчат жесткие черные волосики. В общем, к семнадцати меня стали гнобить еще больше, называли пидором за то, что я еще не успел потрахаться с девчонкой, а потом вмешался Отец.
Я тщательно скрывал побои и унижения, для папы я был тихоней и добрым сынком. Но однажды он вернулся из лаборатории раньше и зашел в ванну, где я, забыв закрыться, в одних трусах стоял перед зеркалом и ковырял на сальной морде очередной дивизион угрей. Тут-то он и увидел синяки и шишки на моем теле. Он не поверил в то, что я неудачно упал на баскетболе и, к чему я не был готов, тут же забрал меня из школы. Сказал, так необходимо. Меня и вовсе не спрашивал.
В двадцать два года мой рост составлял 186 сантиметров, я сбросил тридцать килограмм, возненавидел сладкое, переключившись на горький кофе и острый перец, избавился от прыщей, хотя зрение не восстановил. В двадцать два года Рудольф Альтман прошел курсы Отца и с отличием окончил их, научившись с закрытыми глазами разбирать и собирать практически любой вид оружия, сносно стрелять, лихачить на авто, бороться в рукопашную и биться на ножах. Я стал бегать и с легкостью карабкаться по высоткам, хотя страдал отдышкой, потому что курил, как паровоз. Я мог не задумываясь рассказать о каждом виде мертвецов, да столько, сколько знал не каждый работник лаборатории папы. За несколько месяцев до дислокации в Районе №17 я встретился с бывшими одноклассниками и уже смотрел на них, как на паршивый сброд. Если раньше Рудик не мог дать сдачи и ревел в туалете, захлебываясь кровавыми соплями, то теперь Олень мог всадить кому угодно пулю с шестисот метров прямо между глаз, не поколебавшись. К тому же, некогда жирный девственник, которого травили за сей дефект, отныне трахался с кем хотел, сколько хотел и когда хотел, имея деньги на длинноногих размалеванных шлюх и мальчишек-потаскунов, с радостью подставляющих шикарные белые задницы.
В общем, судьба оказалась ко мне благосклонна. С тех пор я если и рыдал, то лишь от собственной придурковатости и неумения пить.
На меня часто накатывали эти воспоминания, и сейчас я со смешанными чувствами плавал в них, гоняя во рту горчащий ментоловый леденец, слушая приглушенные рыдания мальчишки наверху и ковыряясь с разобранным пистолетом, давно уже валявшимся на моем столе. Таким образом мне в какой-то степени удавалось избежать ощущения неловкости. По правде, получалось