Район №17

про последние результаты его исследований, отключился, оставив меня пялиться в пустой экран со скучным темным фоном. Как всегда. Ребята продавливают диваны и наслаждаются отдыхом, а я вынужден тащиться в очередную вылазку. Так или иначе, пятичасовую запись с игрищами Калек мне необходимо переслать Отцу не позднее, чем сутки спустя, а времени у меня в запасе — целый вагон.
Не долго думая, решаю вздремнуть часа полтора и сразу же выехать, чтобы побыстрее отделаться от задания и продолжить бесцельно прожигать дни. Мне думалось, что за полтора часа дождь наверняка перестанет поливать заросший район.
И я охуительно ошибался.
Удача от меня снова отвернулась, и ничего не оставалось, кроме как влезть в разношенные шмотки, кое-как завязать красные кеды и прихватить в рюкзак помимо видеокамеры термос с горячим кофе и пачку сигарет. От шпарящего по крышам и разбитым дорогам ливня капюшон не спасал, и я уже сейчас понимал только одно: за пять часов под открытым разнывшимся небом я промокну не то что до трусов, но и, пожалуй, до костей. Забавно будет увидеть опухшую от непрекращающихся пьянок морду дока Богомола, когда я приползу к нему, захлебываясь собственными соплями и моля дать что-нибудь от добивающего жара. Впрочем, меня никто не вынуждал ехать в таком виде. Мог бы и дождевик себе заказать, между прочим. Он хоть и делает людей похожими на куски мяса в полиэтилене, но от вездесущей мокроты честно спасает.
Об этом всем я и думал, пока гнал на запад Семнадцатого Района в своем внедорожнике — настоящем монстре, по специальному личному заказу выкрашенном в вырвиглазно-желтый цвет. Шуршанию колес и рыку мотора подвывал из динамиков эпатажный Оззи, дорога на удивление оказалась совершенно пуста. Обычно по пути мне попадалась пара-тройка мерзотных ходунцов, но на этот раз бог миловал и припас толпу тупоголовых уродцев на десерт. Вода потоками ползла по лобовому стеклу, скрипящие дворники спасали с большой натяжкой. Салон давно уже пропах душком сигарет, откуда-то сзади брякали безупречно красные банки из-под колы, а на переднем пассажирском вместе с рюкзачком дремала многозарядная оптика. На всякий случай я не расставался ни с ней, ни с парой пистолетов, один из которых в разобранном состоянии валялся сейчас на загаженном столе.
Пейзаж, пролетающий мимо смазанными картинками, походил на творческие порывы художника-наркомана, страдающего глубочайшей депрессией. С серых многоэтажек лохмотьями слезали абстрактные граффити, из сухих зарослей травы, бывших когда-то радующим глаз газоном, торчали уродливые головы мусорных баков и хребты ободранных скамеек. Деревья не стригли уже уйму лет, они давно почуяли вседозволенность и порвали кривыми ветками-пальцами черные нитки проводов. Все это, и без того черно-белое и удручающее, обильно поливалось дождем. Ну прямо-таки сказка. Хотя, говорят, одичавший европейский городок все же тешит взор больше, нежели почерневшая Красная Площадь, где в асфальтных завалах, в буреломе разросшихся елей, все еще спал сном младенца картавый лысый революционер. А снились ему броневики и НЭП.
Близился вечер. Взбираясь на крышу высотки и устанавливая под проливным дождем камеру, я понимал, что при свете дня успею отснять от силы часа три. Остальную пару придется наматывать на камеру ночного видения, а уезжать отсюда, рискуя башкой, надлежит уже ночью. Наверное, стоило бы отоспаться дома, выбраться в путь около пяти утра и спокойно отснять материал. Но на такие операции мой мозг рассчитан не был, и я, улегшись животом на старую мокрую куртку, поправив козырек кепки, принялся настраивать камеру, высматривая в нее же признаки жизни.
В этот самый момент мне одного лишь хотелось: кричать громко, много и матом. А все потому, что ни через сорок минут, ни через полтора часа я не поймал в объектив ничего более впечатляющего, нежели одного Калеку. Коренастый мужичок с оторванными по самые плечи руками стоял под проливным дождем, пускал клейкие слюни и как заколдованный смотрел через объектив на меня, почти не мигая пленками век. От этого «дружелюбного» взгляда налитых кровью глаз волосы на голове и вообще всем теле непроизвольно шевелились, хотя, казалось бы, я наблюдал подобное уже три года, и безрукий Калека — зрелище даже очень милое, если подумать.
На нем висели старые, изорванные в клочья шмотки, а черепушку накрывала роскошная ковбойская шляпа. Ему бы еще дохлого коня и звезду шерифа — вот тебе и зомби-вестерн с полупрогнившим Калекой в главной роли. На самом деле это провал. Скоро станет совсем темно, и мне остается только собрать свои пожитки, упаковать их в рюкзак и рвануть домой, оставив на водительском сиденье пятно от мокрой задницы. Потом совесть не позволит мне