Район №17

что все, в принципе, хорошо, да и не вспомнит Билл наутро, как целовался с Птичкой и тискал ее худую задницу. Я был почти уверен: сейчас мы будем пить и мирно беседовать, пока не рухнем от опьянения. Но судьба, видимо, решила поиздеваться надо мной еще самую крохотную малость. Малость, достаточную для того, чтобы осатанеть и взорваться.
Я едва не поперхнулся коньяком, когда отчетливо услышал сквозь приглушенное бормотание Ловцов, как в одной из соседних комнатах поскрипывает кровать, как Птичка постанывает и что-то лопочет писклявым голоском. Мне всегда казалось, что я довольно разумный парень и никогда не позволю себе сделать что-то такое, о чем буду потом еще долго жалеть, осознавая свой вопиющий кретинизм. Но я ошибался.
— О, твой протеже времени даром не теряет, — устало заметила Якудза, осоловелыми глазами рассматривающая коньячное озерцо на дне бутылки. — Все-таки Мишель сука. Охмурила сопляка и теперь пользуется тем, что он напился.
— Женщины — корень всякого зла, — многозначительно произнес Каспер в сигаретный туман.
— А ревнующие мужики того хуже, — шепнул мне на ухо Бес, накрыв холодной ладонью поясницу. Я ударил его ногой под столом, хотя хотел бы присветить в морду. Меня перетряхнуло, как от удара током. Я не знаю, что было сильнее: бешенство или желание переспать с Кристианом в отместку Биллу.
— А не пойти ли нам поохотиться? — усмехнулся я, отставляя бутылку и щелкая зажигалкой. На удивление, мне даже удавалось довольно твердо стоять на ногах, а перед глазами не троилось, а всего лишь немного плыло.
Якудза икнула и ойкнула. Милое зрелище, не будь она тридцатисемилетней убийцей, способной всадить тебе в шею нож раньше, чем успеешь вспомнить собственное имя.
— Да ты никак рехнулся, дорогой!
— Может, и рехнулся. Но разве мы не делали и более безумных вещей?
Риторический вопрос остался без ответа. Делали, конечно, а потом получали от Отца по полной программе. Вспомнить хотя бы то, как Бес, тот самый, что сидел сейчас рядом со мной и как бы случайно прижимался бедром, однажды заманил две дюжины мертвецов в заминированное здание и разнес его к чертям одним нажатием кнопки, устроив каменно-мясной фейерверк с примесью мозгов, кишок и брызг прогнившей крови. Чудил в свое время и я. Как-то раз на пьяную голову мне приспичило поиздеваться над ходячим… Я поймал его живьем и кромсал долго и нудно — на камеру. Не без удовольствия. Сначала перерезал сухожилия, потом начал лоскутами снимать с него то, что называется кожей. Заканчивал тем, что выламывал ребра. По одному. Отец тактично намекнул мне, что еще одна такая выходка, и с Семнадцатым придется попрощаться. Но сегодня страх вылететь из этого «серебряного рудника» не остановил ни меня, ни ребят.
Через полчаса мы уже носились по улицам, виляя по дороге, палили со всех окон, не жалея патронов, и ржали, как накуренные кони, снося головы преследующим нас Буйным. Их черепушки взрывались, как переспевшие арбузы, разбрызгивая темный смердящий сок и плотную мякоть, украшающую треснувший асфальт ярким фаршем и жизнерадостными брызгами. В динамиках разрывалась музыка, Каспер, будучи самым адекватным из нас, сидел за рулем и каким-то чудом не вписывался капотом в столбы и лавки, а я, Якудза и Малыш вели пальбу, кроша оглушительным грохотом автоматных очередей пустынные улицы и привлекая мертвецов. Абсолютно трезвый Бес не без опаски наблюдал за мной, и я это чувствовал, даже будучи убитым дурью и сивухой. Бес знал, что я боюсь вылететь из Семнадцатого. Он понимал, из-за чего у меня сорвало крышу. Кому, как не ему, понимать, что такое безнадежная страсть к молоденьким мальчишкам?
Взбешенные мертвецы гнались за нами и кидались под колеса. Они прыгали высоко вверх, метра на два, раскидывали в полете руки, словно хотели заобнимать до смерти (смешная фраза, до слез прямо), но падали вниз с пулей между глаз — очередным презентом от меткой Наоми. Я и сам неплохо отстреливал их, снося головы и отрывая конечности. А они, эти превращающиеся в Калек Буйные, ползли за нами, оставляя черный, разящий гнилью и свернувшейся кровью роскошный шлейф.
Каспер гнал, как сумасшедший. На авто красовались шикарные вмятины и внушительные царапины, кровоподтеки, куски рваной плоти. Наверное, мы совсем сошли с ума в Семнадцатом, но нас дико заводила вся эта авантюра, эти выстрелы, их грохот, адский вой и хруст ломаемых костей, глухие звуки ударов. В этот самый момент мне хотелось закричать громко-громко, эмоции и адреналин рвали на части, и мне было мало, до ужаса мало всего, что происходило. Я перезаряжал, стрелял, что-то выкрикивал, стараясь переорать грохот и вой, и не мог не думать о Билле, хотя мне казалось, что в таком месиве будет не до подобных мыслей.