Район №17

что кажется, что это и не спецэффекты, а все натуральное, всамделишное и правдивое, как борода Санкт-Николауса, раздающего подарки и розги немецким детишкам в равных пропорциях.
На свой страх и риск я даже пробрался в дом, выбив ногой дверь: ржавый замок с хриплым лязгом сломался и пустил меня в косую, сожранную короедами и временем хибару. Ничего интересного, кроме очень старой библии, пары пластинок с песнями Элвиса Пресли, проигрывателя и нескольких черно-белых фотографий ничем не примечательной и типичной фермерской семейки под пыльным стеклом дурацких рамок, я не нашел. Тут, конечно же, все было чисто. Сомневаюсь, что мертвецы вообще когда-то сюда заходили, но свое дело я сделал и около трех ночи двинул в сам город, чтобы прошвырнуться в центре, там, где и следовало в первую очередь искать Говоруна.
Это и был мой план — раз в две-три недели проверять наименее вероятные места его дислокации и почаще шнырять там, где мертвецы тусуются на постоянной основе. И вот я стою, прислонившись к капоту, грызу карандаш и смотрю на карту с двумя красными крестами и одним кружком, которым я для себя решил помечать места, где вероятность встретиться с моим дорогим просветленным приятелем с подгнившей рожей очень даже велика.
— Вредный потаскун, — промямлил я, не выпуская из зубов карандаш. — Из-за тебя должен морозить задницу и кататься по району. Сука проклятая.
Рассветало все раньше. Время только поползло в сторону шести утра, а морозный воздух вспыхнул лучами восходящего солнца, и самый верх многоэтажки из грязно-серого перекрасился в ярко-оранжевый. Нравилось мне все яркое, и я не представлял, как можно ходить во всем черном как минимум полжизни. Ну, об этом я говорю, подумав о Бесе. Или вот взять Каспера. Он вообще был каким-то бесцветным и страшно нейтральным. Я, конечно, и стоял сейчас в черной куртке и таких же черных высоких ботинках, грыз черный карандаш, но задницу мою обтягивали яркие голубые джинсы, та же задница прислонялась к яркому лимонному внедорожнику, и такого же яркого лимонного цвета на моей шее был шарф, в который я прятал ярко-красный нос. Настоящий Рудольф. Красноносый северный олень, замерзший, как вполне себе обычная дворовая шавка.
Я страдальчески вздохнул и страшно заскучал по горячему душу, хотя сегодня не понедельник и даже не четверг, когда святой долг намываться. Сегодня вторник. Дико хочется выпить огненного кофе, выкурить сигарету в постели, насыпав пепла на одеяло, и позалипать перед экраном, покосить на Билла, изредка мелькающего перед глазами. Но мне снова пришлось сжать все, что только можно, в кулак. Раз уж я приехал в центр, неплохо бы и осмотреть эту симпатичную рыжую многоэтажку. Я закурил, попрыгал на месте в безнадежной попытке согреться и поправил перчатки «без пальцев», хотя толку от них было до смешного мало. Многоэтажка так многоэтажка. Подошвы ботинок загремели по асфальту.
Благо, здесь не было подвала. Со скучающим видом я бродил по этажам и выламывал не выломанные прежде двери, заглядывал туда, куда можно было заглянуть и без такого вандализма. Драная мебель, сухие кровавые брызги и полосы на стенках, замаранные полы — некогда шикарный и пиздецки дорогой паркет — дороже моих почек. Мумифицированные тела кое-где. На шестом этаже мне встретилась очередная невскрытая дверь.
Сделав пару шагов назад, я как следует ударил в нее ногой, и лестничные пролеты дрогнули от грохота. Три года в районе сделали свое дело. За дверью меня ждала мертвая киса. Она была невысокой, футов пять, если не меньше. Калека, конечно же. Судьба неплохо так над ней посмеялась — оторванные по самые плечи руки, жуткая дистрофия. Сплошные кости, прямо пособие по анатомии для ученика среднего звена. Эта красотка явно выживала за счет того, что не доели Буйные. У нее было что-то не то с нижней челюстью и не хватало глаза. От некогда длинных волос осталась пара длиннющих темных прядей, прилипающих к мокрым язвам на морщинистой мертвой коже. Не будь я Ловцом со стажем, то выблевал бы себе ночной бутерброд с перцами чили и колбасой на ноги. Но я — Ловец трехлетней давности. И стоило мне вскинуть винтовку, как моя новая знакомая с диким воем сиганула в разбитое окно, зацепив пару кусков оставшегося стекла и с мокрым шлепком приземлившись где-то внизу.
Я не успел даже спустить курок. Выглянув в окно, я увидел перебитое тело, прилипшее к асфальту гнилой котлетой. Да будет земля тебе пухом, родная моя девочка.
Судя по всему, моя подружка была единственной в этом здании. Оленьей осторожности хватило еще на седьмой и восьмой этажи. С девятого по четырнадцатый, заключительный, я ходил без особой внимательности и, клянусь проклятой душой Германа Геринга, Каспер, выполняющий любое дело так, как положено,