Район №17

Тихоня вдруг стал чрезвычайно подвижным, извивался от боли, как огромный червь, бился на асфальте выброшенной на берег рыбиной, или, я бы сказал, китом. А ведь раньше все свято верили в то, что они не чувствуют боли. Второе простреленное колено вновь опровергало эту догадку. Ходячий визжал. Последняя пуля — квинтэссенция эстетики и убойной силы — пробила череп через заплывший глаз — красный и блестящий, как яркая пластмассовая бусина. Рев этого кабана прекратился так резко, что мне показалось, будто бы тишина оглушила меня. Точно контузило, честное слово. Битой по затылку, да так, чтобы в ушах зазвенело.
И в этой тишине, безупречной и сюрреалистичной, я услышал хрипы и стоны. Я не кинулся с подмогой, знал, кто там страдает, прижатый к асфальту тяжелой вонючей тушей, из которой капала такая же вонючая кровь. Птичка, зареванная девка с разбитой головой и синяками на тощем теле, вымазанная в слезах, соплях и крови, своей и Буйной, дрожала от ужаса и не могла даже руку из-под заваленной ходячей вытащить. Пули вошли ей в голову, превратив содержимое черепной коробки во взбитые сливки, еще бы вишенку сверху бросить. Мишель что-то шептала, шевеля одними губами — беззвучно и безумно. Я наконец вернулся в реальность и стащил с тельца француженки неподъемную тушу на редкость резвой особи. Ну, как стащил. Спихнул ногой, все еще держа в руках заряженный пистолет. Неизвестно, как далеко теперь ошивалась та парочка Буйных девиантов.
— Идти сможешь?
Птичка лишь помотала головой из стороны в сторону и закрыла лицо руками. Ее колотило, как припадочную. Мадемуазель Рено захлебывалась слезами. А как по мне, так лучше бы кровью.
Мне, против доброй воли, но в силу совести записавшемуся в местные супергерои-спасатели, ничего не осталось, кроме как поднять девку на руки и оттащить в свою машину, чтобы хотя бы остановить кровь и отпереть ее к Богомолу, дабы он решал, что с этой идиоткой делать дальше. Она оказалось легкой, как птенчик, что полностью соответствовало ее позывному. Кожа да кости вкупе с окровавленными волосами и феньками на тощих запястьях. Она не переставала реветь даже в машине, хотя по-честному пыталась успокоиться и прийти в себя — до смерти перепуганная двадцатитрехлетняя дурёха, которая, видимо, едва ли не впервые наткнулась на дюжину ходячих разом.
— Давай вытирай свои слезы-сопли, — вздохнул я, протягивая ей фляжку с коньяком, мою заначку, которая никогда не покидала салон внедорожника и своевременно пополнялась на такой вот непредвиденный случай. Мишель сделала пару глотков и тяжело закашлялась, зажмурив свои зареванные покрасневшие глаза. Это вам не вино пить да жевать круассаны, дорогая! Это — Ловецкое спасение от любой напасти: антидепрессант, болеутоляющее и прочее, прочее, прочее.
В общем, это помогло. Через минут пятнадцать Птичка уже курила свои тонкие сигареты, хотя все еще подрагивала всем жалким хрупким тельцем и ошалело зыркала по сторонам стеклянными глазами. Я вколол ей в шею, украшенную темными следами пальцев Буйной, антивирус, и даже откопал в машине большой кусок ваты. Особо серьезных повреждений у этой везучей пернатой не было. Отделалась болячкой на затылке, синяками и хрипящим голоском. В общем, всем бы так посчастливилось пережить встречу с дюжиной озверевших ходячих. Жаль, что так не повезло Биллу, едва не потерявшему ногу. Охренительно жаль.
— Ты мне жизнь спас, — тихо проговорила Мишель, затянувшись.
— Скажи честно, ты, блять, что, первый раз по ходячим стреляла?
Птичка поджала губы, поморщилась от боли. Сигаретный пепел осыпался на ее брюки, уделанные кровью. Да можно было и не говорить — я и сам догадываюсь, что ничего страшнее Ползуна она не видела.
— Я не соврала, когда сказала, что являюсь спецом по Калекам, — проворчала она и глубоко затянулась, выдыхая через нос сизые струи дыма. — Мы в Двадцать Четвертом работали отрядами по семь-десять Ловцов, не меньше. Я была не в курсе, что в Семнадцатом вы и в парах по праздникам работаете. Я, черт возьми, не думала, что на меня кинется сразу дюжина… Понятия не имею, как работать тут дальше…
Я посмотрел на нее, и, надо сказать, не без насмешки и человеческого сочувствия, а потом отхлебнул из фляжки — чисто нервы подлечить и в себя прийти после той кровавой бани, что развернулась в одном из кварталов центра. Теперь все стало понятнее. Птичка оправданно била себя в грудь. Просто она не знала, что на весь Семнадцатый нас всего шестеро, если брать в счет и ее. Не знала, что Отец не желает тратиться на бездарей и платит нам, тем, кто и в одиночку переложит столько, что мама не горюй. Мне бы даже стало ее жалко, не крути она шашни с Биллом, малолетним идиотом, клюнувшим на ее удочку.
— Господи, она чуть не сожрала меня,