Район №17

косые. Особенно в спину.
— Ты сильно занят? — спросил он как бы между прочим, и я отрицательно покачал головой, хотя сроки поджимали, а меня ждала нехилая работенка. Все ненавидят отчетности, клянусь!
— В общем, я хотел поговорить, — продолжил он, закурив и поделившись со мной сигаретой. Знаете, он чертовски быстро втянулся в это дело и стал безбожно часто дымить. — Думаю, моя нога в норме, да и Богомол говорит, что лучше уже не станет. Я бы сказал, что не могу больше сидеть у тебя на шее, что устал безвылазно торчать в четырех стенках, но не думаю, что это правда на сто процентов. Короче… — он выдохнул дым мне в спину, пока я поднимал листок, и вымученно охнул. — Если ты не против, отсижу еще немного и исчезну. У тебя же есть возможность как-то связаться с… как его…
— С Апостолом.
— Да, с Апостолом. Думаю, ты все понимаешь, Олень. Так не может продолжаться до бесконечности. Отец мне тут шиковать долго не позволит, ты сам так говорил кому-то.
Вот проныра! Не спал, значит, когда я с Бесом созванивался!
— Понимаю. Понимаю, и, как обещал предложить во второй раз, предлагаю: могу обеспечить тебе безоблачное будущее. С квартирой, деньгами и тем, на что их хватит. А хватит, уж поверь, на многое. С меня ничего не упадет. За один выезд в жилые районы я трачу больше, чем собираюсь прямо сейчас. Подумай над тем, что я только что сказал.
Билл посмотрел на меня — грустно и долго, не без тоскливой улыбки. Если бы я видел чуть больше, то наверняка рассмотрел бы в этом мутном светло-голубом взгляде огромное желание не делать то, что он собирается сделать, и не говорить о том, что он собирается сказать. Если бы я был сильнее, то наверняка смог бы в эту же минуту выдать ему все, что думаю. Выплеснуть свои чувства. Но боялся — и чувств, и его реакции. Сказывалось прошлое Рудольфа Альтмана, которого сначала просто считали ничтожеством, а потом и вовсе не позволили развить отношения, как это сделал Отец, едва узнав о шашнях с Якудзой. Снимать мне шлюх до конца своих дней, ох и снимать…
— Я подумал. Я не могу, Олень. Прости. Кстати, эти сигареты лучше тех. Те горчили.
И мы рассмеялись. Глупо, делая вид, что все нормально. Смех — один из способов тактично, но отчетливо наигранно уйти от темы.
Мне оставалось только вздохнуть и заткнуться, затянувшись сигаретой, когда он ушел мыть за нами гору посуды. На ужин (истинное обжорство) чудо-холодильник преподнес узникам района холодное темное пиво и тушеную с овощами свинину — Билловых рук синтез немецкой кухни и американских гастрономических изысков.
Рука дрогнула, пепел осыпался прямо на белоснежные листы, покрытые бесконечными полосами текста отчета. «Возраст: около двадцати семи лет. Особь мужская. Рост: шесть с половиной футов. Отсутствует левая рука и три пальца на правой. Ноги в норме. Разряд: третий. Наблюдается деформация черепа. Поведение девиантное. Неоднократные попытки каннибализма присутствуют (см.приложение 23, видеозапись 2.44.)».
— Я тебя понял, — потом сказал я ему в спину, когда он вытирал тарелки. Я улыбался. Несмотря даже на то, что хотел надраться до полусмерти или сделать что-то похуже. Несмотря на то, что каждой клеткой тела чувствовал, как мне хуево. — Но я действительно рад, что ты поправился, Билл. Рад твоей компании и тому, что ты жив.
— Я знаю. И вижу, — вздохнул он и ушел.
А я до сих пор не знал, не видел и не понимал, что происходит, пил свой холодный кофе, от которого тошнило, вслушивался в сопение мальчишки из другой комнаты и курил сигареты, от которых тошнило еще больше, чем от кофе.
И потом я подскочил, как ужаленный, потому что сработала сигнализация. В четвертом, блять, часу утра. Остатки кофе пролились на голую грудь. Я вообще-то тут в одних трусах сидел, знаете ли. Вырубив воющую сирену, которая, впрочем, Билла не разбудила, я, прихватив винтовку, набрал на клавиатурке тринадцатизначный пароль и открыл двери.
Там, за пределами обнесенного бетоном, железом и наэлектризованной егозой убежища, стоял черный внедорожник с прицепом, ловящий чистым корпусом блики слабо горящих прожекторов, натыканных на убежище, как вишенки на шварцвальдском торте. Рядом — худая жилистая фигура невысокого мужчины. Начищенные высокие ботинки, узкие джинсы, куртка нараспашку и злющий, как морское чудовище, доберман Рич. Я понятия не имел, на кой-хрен Бес приперся сюда в такое время. Кристиан Эберт улыбался, как сам Дьявол, ехидно щуря ядовито-зеленые глаза.
— Отлично выглядишь, Олень, — прыснул он, поднимая вверх большой палец. — Мне всегда нравились полуобнаженные мальчики с оружием. Безумно сексуально!
— Чего тебе? — фыркнул я, опуская винтовку. Вот знал бы, что это Бес — замотался бы в одеяло или хотя бы штаны надел. Перед