Район №17

достаточно.
— Когда ты застрелил Буйных, Билл, — прошептал я, — ты поцеловал меня не просто так? Как ты понял, что я не придушу тебя за подобные выходки? Или ты просто не думал?
Мальчишка поставил чашку на стул и опустил освободившуюся руку на мое перебинтованное предплечье. На удивление, больно не было. Или все это всего лишь сила богомоловых обезболивающих. Вайнберг явно смутился.
— Бес сказал, — признался он. Я на время потерял дар речи и способности нормально мыслить. — Ты часто пропадал где-то, а он знал. Кристиан почти всегда все знает. Я курил на улице, ждал тебя. Только-только светало, и тут — он. Подъехал на своем черном авто, молча прошел во двор убежища, открыл бутылку темного пива и рассказал. Немногое. Но этого было достаточно для того, чтобы я сделал то, что сделал. Я не жалею.
— Дай закурить.
— Но… — было, возразил он.
— От затяжки, ровно как и от двух глотков кофе, еще никто не умирал.
Но Билл, вместо того, чтобы протянуть мне сигарету, наклонился ниже и нашел в темноте мои губы. Он целовался так осторожно, будто бы прекрасно чувствовал, какие ощущения я испытываю. Это было почти по-детски: пробующе-мягко, одними губами, и так недолго. Когда он отстранился и позволил мне затянуться, на языке ощущался отчетливый привкус крови из рваных десен и разбитых губ.
— Если я предложу тебе стать Ловцом, ты согласишься, Билл?
Вайнберг затушил сигарету и облизнул губы. Он погладил меня по обросшей черной щетиной щеке и посмотрел в глаза — со всей серьезностью, которая только была ему присуща.
— Я соглашусь, даже если ты предложишь мне застрелиться.
— А вот этому, — вздохнул я, ероша его отросшие карамельно-русые волосы, — уж точно не бывать, мой юный дружок.
Если вы вдруг спросите, в какой момент Билл Вайнберг стал Хромым Биллом, Ловцом из Семнадцатого, то я скажу: в этот самый момент. И именно на этом моменте добрый кусок рассказа о том, как мы с моим протеже покоряли кишащие живыми мертвецами кварталы, занимались непотребствами, пили до чертей и строили хитроумные планы, подошел к логическому завершению.
Я отпиваю горький кофе, глубоко затягиваюсь и откидываюсь на спинку кресла. За окнами завывает ледяной зимний ветер, и мелкокалиберная снежная крупа бьет в бронированное стекло под железным скелетом решеток.
— Эй, кончай дрыхнуть, — тормошу я полусонного парня в моем халате, который дремлет рядом на царских размеров кровати, — что было потом, mein Schatz? **
— А потом, — мямлит Билл недовольно, — герр Пауль забрал тебя на реабилитацию. До осени. Ты придумал этому дурацкое кодовое название «Штутгартское пленение».
— Длинная же история получается! — вздохнул я. Но если вам хоть немного интересно, чем же все кончилось, то прошу — откройте бутылочку холодного пива и устройтесь поудобнее. — Я ведь и правда вернулся только в конце октября…
Комментарий к Глава 21
* — Дерьмо… Бог мой…
** — мое сокровище. Весьма обиходное обращение у немцев, стоящих «в отношениях».
========== Глава 22 ==========
Правило №1: Первое правило Района — никогда не поворачиваться к нему спиной. Шальная пуля всегда может прилететь в затылок. И речь совсем не об огнестрельном оружии.
ЗР (Заметки Рудольфа): Если человек горит желанием во что бы то ни стало выжить, он делает для этого все необходимое. В том числе быстро реагирует и замечает детали. В том числе не отказывается даже от помощи подозрительных личностей. И даже переступает через себя.
Порыв холодного ветра поднял с почерневшего разбитого асфальта порох опавших листьев и швырнул его на пару красных кед с развязанными шнурками, обреченно волочащимися по земле. Что-то среднее между снежной крупой и мелким дождем брызнуло на старую парку с искусственным мехом, едва я спрыгнул на землю. Апостол поднялся в черное, затянутое густыми грузными тучами небо и почти моментально исчез. Силуэт рядом с ним, машущий на прощание рукой, также растворился в хмари набирающей силу непогоды. О визите Апостола на чудо-птице из железа никто не знал. О моем — тоже. Отец очень позаботился. Пронизывающий ветер моментально пробрался под легкую парку и болтающуюся на теле белую майку, и кожа пошла мурашками. Я понятия не имел, какое нынче небо над Семнадцатым. Я уже давно ничего не слышал о своем районе.
— Нахуй, — сказал я тогда и закинул на плечо спортивную сумку с пожитками, тыча дулом пистолета в висок мачехи. — Нахуй такую заботу, пап. И тебя тоже — нахуй. Auf Wiedersehen.*
Это было немного (очень) дико: уехать из Района №17 в июне и вернуться спустя почти полгода — в конце холодного и промозглого октября, еще более противного, чем он обычно бывает. Я даже не узнавал свое отражение в лужах, покрывшихся