Район №17

по краям острым кружевом первых заморозков. Там, в грязной сумеречной мути, расплывался жилистый доходяга-пес со стриженными, теперь уже не прилизанными черными волосами: бледный, как покойник, и почти полностью сдавшийся еще буквально пару дней назад. В больших очках, с жуткими, чудовищными синяками под глазами, в скучных шмотках — одни только грязные красные кеды горят приветом из кислотного прошлого проныры-Оленя. 17:22 — такое время высветилось, когда я разблокировал телефон. Новый. Без номеров ребят из Семнадцатого. И, разумеется, без номера Билла.
Я остался без автомобиля. Впереди более шести часов блужданий к убежищу. На мне легкая куртка и кеды, из оружия — один-единственный пистолет и пять обойм патронов. Спортивная сумка через плечо с какими-то жалкими пожитками вроде утащенных с отцовского стола бумажек, мотков проволоки, гнутых гвоздей, обойм, половинки семейной фотографии и растянутой майки, которую у меня так часто брал Билл и в которой меня притащили в Штутгарт. Она до сих пор пахла Вайнбергом, или же мне просто это мерещилось. В общем, я вернулся другим. Двадцатишестилетним, отрезанным от общества сломленным изгоем.
Порыв ветра с отвращением швырнул мне в лицо месиво дождя и снега, я застегнул парку под горло, натянул капюшон на стриженую голову, сунул пистолет за пазуху и зашагал к убежищу. Хотелось верить, что Билл, мой маяк в беспросветном пиздеце всего того, что случилось, все еще там, а если и нет — сложную систему охраны сломают мои мозги и пара отмычек из гвоздей и проволоки. На крайний случай я просто просижу под воротами собственного убежища столько, сколько потребуется. Кто-нибудь придет. Кто-нибудь обязательно мне поможет.
Никто и не думал, что так получится. Я сам, перебитый и подыхающий после крепкого сотрясения, не мог даже предположить, что после ободряющих слов Беса о снисходительности Отца в убежище Богомола вломятся семеро вооруженных быков. Бес тут же схватился за винтовку, Ричи ощерил черно-алую пасть с желтой россыпью жутких клыков, Джонни Вуд завертел в руках скальпель, а Билл, мальчишка, сидящий рядом со мной, мгновенно опустил палец на курок и прошипел отчетливое «стоять». Но никто не успел выстрелить. Даже Кристиан, великолепный Черный Бог Семнадцатого, шагу не сделал, как из-за широких спин верзил вышел Пауль Альтман и пара врачей в белоснежных халатиках, голубых намордниках, с носилками и транквилизаторами до кучи. Черно-седой хозяин Семнадцатого, сорокасемилетний мужчина в теле старика, спокойно смотрел на происходящее уставшими синими глазами сквозь толстые линзы. Он поднял руку, и все опустили оружие. Даже Ричи, рыча и скалясь, сел. И Билл, выцедивший сквозь зубы злое «блядь», разрядил пистолет, высыпав пули на пол.
— Я забираю сына, — заговорил Отец на чистом английском. — Семнадцатый угробит наследника моего дела даже раньше, чем его собственный кретинизм. Я вложил в тебя слишком много сил и денег, Альтман, чтобы ты занимался ребячеством и гнал себя в могилу. Выносите его. Если кто-то из вас сдвинется с места, получит пулю в лоб. Ничего личного, ребята. Продолжайте работать. А ты, Бес, берешь Хромого под свою опеку. Сделай из него приличного Ловца, если уж он такой хваленый стрелок. Не огорчи меня.
Конечно же, Отец знал, что я буду категорически против его планов по мою душу. Конечно же, я, даже будучи полудохлым, сломал одному из тех хмырей в белоснежных халатах нос и вбил очки в переносицу. Парень тут же осел на пол и прижал руки к лицу. Сквозь симпатичную голубую повязку и плотно сжатые пальцы в резиновых перчатках на вымытый с хлоркой линолеум хлынула красная, радующая глаз кровь. Но буквально через несколько мгновений второй такой же стерильный ханыга впорол транквилизатором по моему буйству, а те вооруженные быки раскидали ребят, как шар для боулинга раскидывает кегли — быстро и с грохотом. Богомола вырубили с одного удара. Беса били долго, судя по тому, что я слышал, когда меня, уже обездвиженного, выносили вперед ногами. И, наверное, больше всех держался Билл, до последнего пытавшийся прорваться ко мне. Потом я узнал, что эта желторотая птаха сломала челюсть одному из верзил. Другому — с ноги похерила три ребра, а третьему, до того, как Вайнберга приложили затылком о стену, прописала по яйцам.
И потом — темнота и тишина. Очнулся я только спустя сутки в знакомой комнате, где прошли мои детские и школьные годы. Тело почти не слушалось. Мерно капала система, впившаяся в вену серебристой иглой, и от этого рука казалась трупно-холодной. В моей комнате, залитой светом, оживленной щебетанием птиц за окном, смехом местных мальчишек и немецким чёсом уличных бабок, кормящих булками жирных голубей, воняло лекарствами. На стенках висели старые плакаты.