Район №17

каждую царапину на нем. Помню аварию, будто это было вчера. Не забыл, как умирал от страха, когда на него набросились Буйные, когда он истекал кровью у меня на руках… А потом его забрали. И никто не мог ничего сделать. Мы все огребли тогда. Пауль прижал нас. Из-за меня.
И Кристиан Эберт, бросив нож на облезший столик, обнял Хромого так, как обнимал Люцию Эберт, когда ей было страшно спать ночью. Как обнимал свою мать, когда она рыдала и умывалась кровью из разбитого отцовским кулаком носа — тихая слабая женщина, умершая десять лет назад от сердечного приступа прямо на улице, перед магазином, с пакетом молока и булкой в сумке. Бес никогда бы не позволил себе большее в отношении Билла. Он знал, что однажды я вернусь. Он пообещал себе, что защитит мальчишку всеми силами и сделает из него того человека, который сможет дать отпор любому чудовищу, воющему в лабиринтах бесконечных улиц Семнадцатого. И я буду всю жизнь платить ему за это свой Ловецкий долг.
— Не убивай себя, парень. Просто извинись перед ним, если считаешь нужным. Поверь, сейчас он винит себя не меньше. Он вернется. Иначе он не Рудольф Альтман. Иначе он не Олень.
И закончили они только к ночи, когда погода стала еще хуже, по асфальту ползла грязная мешанина снега и воды, а ходячие выли громче, истошнее и протяжнее, чем выли зимними ночами отощавшие волки, не успевшие зализать свежие раны. Билл не мог знать, что Бес окажется прав, и я действительно вернусь. В самых смелых мыслях предположить не мог, что в тот момент, когда он отмывался от пота, грязи и крови Калеки, я был уже совсем близко — в пятнадцати минутах ходьбы от собственного убежища, монолита бетона, проводов и егозы.
Я шел и стучал зубами: вставленными после аварии и теми, что остались от подаренных природой. От ледяной крупы, смешанной с дождем, парка уже давно промокла насквозь, и я даже не стану говорить о том, что стало с тонкими кедами и моими ногами. Потоки холодной воды заливали лицо и очки, стекали по шее, лапали грудь. Я не чувствовал собственного тела, только брел и брел в кромешной тьме почти на ощупь, а потом — на точку желтого света из-под железных решеток бронированных окон.
Это казалось почти невероятным, но за часы блужданий в черном аду я не встретил ни единой души: живой или не совсем. В такое ненастье ходячие редко выползали из укрытий, они становились вялыми, медлительными, но многим не хватало места в подвалах, заброшках, на старых складах и в канализационных трубах. Многие, уверен, бродили недалеко в этот самый момент, не теряли зверства, даже будучи вялыми, и всегда готовы были сожрать какого-нибудь неаккуратного счастливца, ни хрена не видевшего в темноте и почти не надеющегося на паршивый пистолет в руке. И все же мне удалось пройти сквозь Семнадцатый: от посадочной площадки через лабиринты улиц, тесноту захламленных переулков, Дьяволов Пятачок, изъезженный совсем недавно, прямо к собственному замку из бетона, проводов, егозы и антенн. И хотя от одной мысли о встрече с Биллом спустя почти полгода мне становилось еще хуже, чем от голода, холода и слабости, я встал перед воротами, зарядил пистолет и сделал всего один выстрел в дверь, броней превратившую пулю в бесформенный комок свинца.
В этот самый момент сигнализация взвыла так, что у меня едва не заложило уши.
Это продолжалось секунд двадцать, но мне казалось, будто прошло не меньше блядских двадцати минут. Знакомая тень мелькнула в окне, вой стих так же внезапно, как и начался, послышалось клацанье многочисленных замков, грохот перекладины и затем — низкий скрип тяжелой двери.
Он вышел полураздетым: одни старые джинсы, мешковатые и потертые.
Он держал в руке мой повидавший виды кольт и готов был выпустить мне в голову одну решающую, смертоносную пулю, которая без труда войдет между глаз, пробьет череп и вылетит вместе с брызгами крови и мозгов.
Но он не нажал на курок, не выстрелил.
Билл выронил кольт. Сорвался с места, бросаясь мне на шею и тут же намокая под ледяным дождем, льющимся с черного октябрьского неба. Не знаю, как я смог обнять его так крепко, что оторвал от земли, хотя рук уже давно не чувствовал и дрожал от усталости и холода. Не знаю, что стекало у меня по щекам. Наверное, капли воды, только я не знал, почему они оказались теплыми и солеными. Не знаю, почему у меня так сумасшедше стучало сердце. Не помню, как Билл втащил меня в убежище, но вряд ли забуду, как он приводил меня в чувство. Как отмывал, согревая, в теплой воде, когда я с трудом стоял на ногах, растирал кожу полотенцем докрасна, прикасался ко мне горячими руками и отпаивал огненным кофе. Как прикурил мне сигарету и сказал, что ждал меня. Как укутал в теплое одеяло, напоил аспирином, уложил в постель и упал рядом, прижимаясь всем телом и пряча лицо мне