Район №17

комната, где ваш Олень обычно строчил отчеты Отцу, копался со статистикой и прожигал сутки за ноутбуком, выкуривая бесконечно много сигарет и качая организм литрами кофе, понял: Билл изменился. К зарешеченному окну, за которым сгущались пасмурные холодные сумерки октября, он приставил большой стол, заваленный разобранным оружием и бумагами. Пепел и окурки едва не высыпались из жестяной банки, на краю стола — недопитая кружка кофе, на стене — под сотню листочков, исписанных билловой рукой. Я подошел ближе и присвистнул: похоже, мальчишка теперь не уступал мне в знаниях о населении района и на досуге колдовал над оружием. А еще, и это поразило меня покрепче убойно смодифицированной снайперки у стола, он искал следы Говоруна и клеймил начатую мною карту красными крестами. Бес превращал наивного простачка, глотающего апрельские слезы, в отмороженного убийцу. Отмороженный убийца спал сном младенца в кресле и кутался в плед. Если как следует присмотреться, вы увидите, что под его ногтями темнеют полумесяцы забившегося пороха. Если как следует принюхаться, то вы обязательно поймете: здесь пахнет бензином, а это значит, что малец бодяжил напалм.
Я приходил в себя, сгоняя продолжительный, мутящий сознание сон прохладной водой в лицо. Сбривал отросшую донельзя черную щетину, менял штутгартские шмотки на голубую джинсу и кислотную майку, болтающуюся на теле, как на вешалке. Я закинулся аспирином, забрал остатки холодного кофе со стола Билла (не пропадать же добру, в самом деле), лениво и не без наслаждения закурил, разместившись на кухне и едва приоткрыв окно, впуская в комнату холод, запах дождя, сырой земли и постапокалиптической осени. Слышно, как ледяные капли шуршали по крыше, хлюпали в набравшихся серых лужах, стучали по ржавой жести водостока. Где-то далеко, милях в пяти отсюда, выли подбитыми собаками мертвецы. Тихо работал холодильник, тикали настольные часы. Блядь, я ведь действительно дома.
Он появился так внезапно, что сигаретный пепел осыпался на пол, а сам я ощутимо дернулся, когда Билл бросил мне на плечи клетчатую фланелевую рубашку. Парень шлепал босыми ногами по полу, укутавшись в плед на манер индейца в сарапе. Волосы выбились из хвостика, лохматились и тускло сияли в приглушенном пасмурном свете. Он мягко и сонно улыбался. И в каждой его черте сквозила усталость. В покрасневших глазах. В синяках под ними. В едва дрожащих пальцах — вы увидите это, если вас учили замечать каждую мелочь. Обязательно увидите, если хоть раз были на уроках Отца.
— Тебя лихорадило двое суток, а ты распахиваешь окна и щеголяешь полуголым, — усмехнулся Билл, ставя турку на слабый огонь. — Правду говорят, что если как Ловец ты профи, то в жизни раздолбай исключительный. Оденься, — добавил он. — Садись за стол. Сообразим что-нибудь. Едва на ногах держишься, а это вообще-то числилось моим приоритетом.
Я послушно надел рубашку, мягкую и пахнущую порошком, и упал на стул, протянув ноги. Хромой в пледе, с сигаретой в руке, растрепанный и зевающий, романтично сонный, затаённо опасный, варил кофе, и комната наполнялась густым ароматом молотых зерен. Он грохнул сковородой о плиту, начал шаманить омлет. Интересно, в рейды он выходил с таким же непринужденным лицом? Убийства доставляют такое же удовольствие, как и варка кофе с пледом на плечах? Что он чувствует, когда руки становятся скользкими от крови, а на ноги вываливаются дымящиеся черно-фиолетовые кишки? А если ему придется однажды убить только-только заразившегося человека, в его душе дрогнет хоть что-то?
— Ты изменился, — заметил я, выдыхая дым. — Куда делся мой беспомощный протеже?
— Ушел в Ловцы, — усмехнулся Вайнберг, налил в чашку кофе и поставил перед моим носом дымящуюся чудными ароматами тарелку. — Давай, ешь.
Это оказалось гораздо лучше, чем трапезы в «теплом» кругу семьи. Обычно герр Пауль делал вид, будто меня не было, фрау Карла с раздражающей манерностью стучала ножом и вилкой по фарфору посуды, а в спину мне смотрела пара-тройка папиных быков с волынами в кобуре. Их и за кольцо в носу дергать не надо — по первому приказу скрутят меня не то что за попытку заехать отцу между глаз, но и за неугодную его душеньке фразу. В один из завтраков я высказался: меня нервирует, когда даже есть я должен под присмотром каких-то уродов. Профессиональная привычка — непереносимость косых взглядов. Сразу убивать тянет. На этот выпад Пауль только махнул рукой, и уже через пять минут я сидел в собственной комнате. Через пару месяцев жизни в Штутгарте я уже не возникал по поводу того, что меня круглосуточно пасли, но сладкий кофе со сливками, намасленные тосты, бессчетные брецели и прочая съестная хренотень, подаваемая изо дня в день, стояла поперек горла.
— Как ты смог?