Район №17

— спросил Билл, стоя за моей спиной. — Как ухитрился сбежать от герра Пауля? Когда его мордовороты раскидали ребят и санитары утащили тебя на носилках, кое-кто уже ставил крест на твоем возвращении. Так как? Черт возьми, как тебе удалось добраться до Семнадцатого и остаться в живых?
— Это длинная история, mein Schatz, — отвечаю, отпивая обжигающий губы кофе. — Поэтому бери все это добро и пошли наверх. Надеюсь, ты помнишь, что нет стола лучше, чем моя кровать?
Он устало засмеялся, затушил сигарету, вмяв окурок в пепельницу, и прихватил с собой турку, источающую дивные ароматы. Мне вдруг стало страшно интересно, а не пахнет ли кофе его кожа — светлая и усыпанная веснушками.
— Я не забыл, Альтман. Я помню все.
И я действительно рассказал ему все, что случилось со мной в Штутгарте. Прикончив бутерброды и вылакав на двоих турку кофе, мы развалились в подушках на кровати, а на улице все так же шпарил холодный дождик, размывая землю, и опускалась промозглая октябрьская ночь. Билл лежал головой на моем животе и внимательно слушал, изредка задавая вопросы. В приглушенном, едва наполняющем комнату блеклом свете, в холодной тишине я как никогда ощущал близость его присутствия, от которой так отвык за это время и, по правде говоря, не успел привыкнуть еще до Штутгарта.
— И теперь, — выдыхаю дым, смотрю в мрак потолочный, — я пришел за Говоруном. Этот подонок здорово попортил мне жизнь, чтобы ставить крест на планах о его голове. Я отказываюсь от Отца, от права собственности на его лаборатории, от наследства. Мне это нахуй не сдалось, Билл. Я закончу свое дело в Семнадцатом и сбегу подальше. Говорят, самое месиво сейчас в Мексике. Климат ходячим там уж очень нравится. Всегда мечтал станцевать на трупах в сомбреро под бутылочку текилы.
Билл все так же лежал на мне и смотрел в стену, бесконечно долго рассматривая ее аскетичную пустоту. Он слушал. Слушал внимательно. Мне казалось, что он разделял мои идеи. А может, он просто сбился с мысли и думал: что за херню несет этот отбитый?
— Но, — добавил я, — буду рад, если ты составишь компанию. Не знаю, что из тебя выковал Черный Бог. Но предполагаю, что все увиденное мной здесь не напоказ. Имею в виду оружие и карты. Все те штучки, которым даже я применения не знаю. Горы макулатуры. Эти шифры. Чего ты добился? Что ты поставишь против Семнадцатого?
— Я кое-чему учусь, — ответил парень уклончиво. — Втягиваюсь потихоньку.
— А если честно?
— Я убил очень много ходячих, — посмотрел он мне в глаза холодно и жестко. Мальчишка из жалобно скулящего, брошенного на улицу щенка вымахал в опасного пса — монстра местных кварталов. Только дернись не так, встань на пути — ощерит ярко-алую пасть, разорвет глотку и выдернет трахею, с которой поиграет да выбросит за ненадобностью. — И мне начинает это нравиться. Неделю назад мы набрели на Ползуна с мамашей-Буйной. Бес сказал: давай. Покажи мне, мальчик, чему тебя научил Черный Бог Семнадцатого. Покажи мне, что такое хозяева района!.. Ты ведь понимаешь, что даже самая резвая Буйная не может за тобой угнаться, когда у нее перерезают сухожилия. Что если выломать ей нижнюю челюсть, она не укусит. А если привязать ее собственными кишками к дереву, то даже не пошевелится. Только будет долго умирать. Трое суток. Потом ее сожрали. Протянула бы дольше. Ты ведь понимаешь, что даже эта безмозглая тварь — мать. И ты должен понимать, как реагирует мать на то, что ее ребенка, кроху Ползуна, режут на лоскуты. Это ты хотел услышать? Историй у меня много, Бес говорит, потенциал у меня фантастический. Говорит, что ты вот не такой. Не настолько двинутый.
— Билл…
— Хромой Билл. Стрелок Билл. Так меня теперь зовут. Я не жалуюсь здесь, Олень. Я говорю тебе, что я такое. Ты сам просил. Дьявол…
Умеет ли пес, вышколенный на крови и смерти, быть ласковым? Ластиться, как нежное преданное существо, тянуться к рукам и смотреть в глаза с теплотой и чувством? Может ли обвешанное оружием чудовище в теле восемнадцатилетнего парня вновь стать той квинтэссенцией солнца и душевности? Кто знает… А может ли вспомнить о человечности, трепете и ласке тот, кто моется в крови не первый год? Кто вырезал столько, что сам Иосиф Виссарионович Сталин, тоталитарный господин союза нерушимого республик свободных, склонил бы голову. Могу ли я быть с ним по-настоящему? Это ведь совсем другое. Не пьяное безумие с Бесом, не дикие шашни с Якудзой, не съём мальчика, который о тебе больше и не вспомнит никогда в жизни.
— Чему еще тебя научил Кристиан? — спрашиваю, рассматривая его глаза — светло-голубые и чистые.
— К чему ты клонишь?
— К тому, на чем мы остановились перед Штутгартом, Билл. Ты все еще хочешь остаться здесь? Имею в виду, не просто в Семнадцатом, а со мной. Прости за акцент.