Район №17

А я стою, судорожно сглатываю клейкую слюну и стараюсь медленно дышать. Знаете, по незамысловатой схемке: выдыхаешь и считаешь про себя, чтобы успокоиться. Однако хочу категорически заметить, что нихрена это не помогает, когда возле твоего затылка гарцует бейсбольная бита, наряженная по подобию рождественской елки колючей проволокой и шурупами в палец длиной.
Сзади стоит кто-то внушительно огромный. Кто-то, кто дышит мне в спину медленно и спокойно, как громадный бык, перед которым пока не замаячила красная тряпка матадора. Он ничего не говорит, как будто решает: раскроить ему черепушку битой сейчас или потом. В грязном бархате ночи Семнадцатого я даже тени его не вижу, но точно знаю, чувствую, что это настоящий титан, колосс, с которым грех не осторожничать. И хотя я вооружен, закрепленная за спиной винтовка мало чем сейчас поможет. И хотя здесь холодно, как в клетке Люцифера, как в лабиринтах папиных лабораторий, по виску ползет соленая капля пота, а сердце учащенно бьется даже несмотря на все эти штучки с дыхательными упражнениями, которым нас так много учили.
Я считаю до десяти. Слушаю в груди гулкие удары сердца. Ищу Билла глазами, а этот маньяк все еще не появляется — наверняка побрел по коридорам очередной многоэтажки. Я медленно поднимаю руки, так, как бывает только в сценах с замедленной съемкой, а конец биты уже примеряется к моему черепу. Ближе — дальше, ближе — дальше. Настолько ближе, что я чувствую кожей холод ржавой проволоки. Настолько дальше, что на секунду думаешь: минует, пронесет.
Я судорожно сглатываю и раскрываю рот. Хочу сказать, что произошла ошибка, что я не ходячий, а вполне себе здоровый славный парень, и вообще это почти мой район, и знаком мне, как пять пальцев за три-то года, да и спутать меня с кем-то довольно сложно. В итоге получается:
— Я местный.
Чья-то громадная рука опускается мне на плечо, и отчетливо ощущается, как подгибаются под этой тяжестью колени.
Колосс поворачивает меня к себе, и я наконец-то вижу его во тьме — настоящего зверя. С бейсбольной битой в руке, пугающей ржавчиной шурупов и змеиными изгибами проволоки, с пистолетом на портупее, с очками ночного видения, болтающимися на армейском рюкзаке, он возвышается на голову. Двухметровый монстр смотрит на меня тяжело и безразлично, черные глаза блестят в ночном мраке разыгравшейся во всю прыть осени. Под таким взглядом ты моментально становишься меньше, меньше настолько, что даже Ползун начинает смотреть на тебя свысока. Он и правда огромный. Малыш рядом с ним не внушает такого ужаса своей комплекцией. Бес вряд ли дотянет росточком хотя бы до груди безымянного титана.
Он никак не ниже шести с половиной футов. Я более чем уверен, что и весом зверь тянет на весь центнер. Широкоплечий, осанистый, крепкий, как железобетонная стена. Ударь — сломаешь руку. На нем старая армейская форма под плащом цвета хаки, повидавшие огонь и воду высокие ботинки, донельзя потрепанные перчатки, что видно даже в темноте. И это суровое, очерченное резкими и глубокими тенями лицо, заросшее недельной щетиной… На жуткие черные глаза падают волнистые прядки жуковых волос. Наконец он низко произносит:
— Смотри на свет.
Странный акцент. Но я смотрю.
Он светит мне в глаз фонариком и смотрит, как реагирует зрачок. Если вы еще не поняли, в чем суть, то зрачки ходячих не реагируют на свет. Они всегда суженные, эти крохотные черные точечки на грязном фоне белка, точно долбят покойнички первосортный героин с утра до ночи. Безымянный недоверчиво щурится и убирает фонарик в один из многочисленных нагрудных карманов. Только сейчас я осознаю, что он не брезгует бронежилетом. На поясе висят веселой гирляндой «лимонки».
Бита упирается мне в грудь. Капля пота ползет по виску.
— Позывной, — медленно произносит незнакомец. — Назови свой позывной, — он выделяет каждое слово, кажется, что думает над каждым слогом, буквой, звуком.
И мне хочется рявкнуть в ответ, что вообще-то я тут завсегдатай, что это едва ли не мой персональный райончик с блэкджеком и шлюхами, выдавливаю только невнятное, с немецким выговором:
— Олень.
Титан недоверчиво взвешивает биту в руке, хотя я более чем уверен, что он не чувствует ее веса от слова совсем. И как только «разговорчивый» герр тянется в один из нагрудных карманов, достает оттуда подозрительно знакомую склянку с подписью «транквилизатор», а с моих губ срывается тихое «mein Gott»*, слышится щелчок снятой с предохранителя винтовки.
— Остынь, Пацифист, — холодно произносит Билл, равнодушно целясь в спину нависшего надо мной колосса. — Оставь свои штучки и отойди. Он из наших.
Пацифист с той же невозмутимой физиономией одним движением убирает транквилизатор