Район №17

за яйца даже Беса, с ним, определенно, стоит считаться и отдать должное. Он первый человек на моей памяти, сумевший приструнить Черного Бога.
Комментарий к Глава 25
* Мой Бог
** Цитата мистера Белого из фильма Квентина Тарантино “Бешеные псы”.
========== Глава 26 ==========
Правило № 247: В Районе №17 жетоны не носят. Чужой жетон может достаться тебе только в случае, если Ловец убивает другого Ловца на законных основаниях (осуществляя правосудие, спасая жизнь напарника).
Правило №130: Не переходи дорогу Пацифисту.
Я проснулся ожидаемо рано, после нескольких часов сна, но неожиданно один. Один на огромной постели, заботливо укрытый мятым одеялом — лежащий на животе и полностью раздетый. Лампа выключена, хотя она горела, когда мы укладывались спать, снова прилипая друг к другу влажными от пота телами. С тумбочки исчезла забитая окурками пепельница, кружки в кофейных разводах и испачканное спермой полотенце. Билл исчез, и место, где он лежал, давно уже остыло. Даже в складках простыни не ощущается его былое присутствие.
Тогда, ранним вечером или глубокой ночью, неважно, он выглядел даже младше своих восемнадцати — совсем еще мальчишка, чьи выгоревшие после одинокого душного лета ресницы беспокойно дрожали во сне. Он лежал на мне, не шевелясь, безмятежно сопел в грудь и иногда хмурил брови: когда непослушные волосы лезли в глаза или когда ему что-то снилось, а снились ему только кошмары. Кошмары жуткие, как сама жизнь в Районе №17.
Хромой кажется донельзя расслабленным и в той же степени безобидным, но это только кажется, потому что под его ногтями всегда чернеет порох, а губы обветренны от бесконечных скитаний по Семнадцатому. Я смотрел на него и в тот самый момент не сомневался, что таких ребят по утрам заботливые мамаши будят в колледж, всовывают в руки контейнер с обедом и, смиренно переживая акт протеста молодости, чмокают в макушку склонившее голову чадо, давно уже переросшее родителей. Чадо тощее, нескладное и пышущее бунтом, первым сексом по пьянке, как бы случайной марочкой кислоты и бессонной ночью после вписки. Такие, как Билл, не должны быть в районе. Таким, как он, пухлогубым мальчикам с небесными глазами дикого ангела, здесь делать абсолютно, аб-со-лют-но нечего.
Еще пару часов назад я обнимал его свободной рукой и поправлял сползшее одеяло, обнажающее веснушчатую спину с алым пятнышком точно между лопаток — крыльев неоперившегося птенца, хотя мне хотелось не просто накрыть его, а отгородить от Семнадцатого, надежно спрятать от Беса, Пацифиста, Отца и тысячи тысяч Буйных, Калек и Ползунов. Уже тогда я знал: рано или поздно случится что-то страшное, он пострадает и будет страдать долго, вина останется лежать на мне, а порочный круг уже не разорвать, и всему дерьму, о котором я не успел еще поведать, только предстоит произойти. Билл не должен был лежать на моей груди и видеть десятый сон после сигарет, алкоголя и ленивых предрассветных ласк, но все-таки он здесь, в моем монолитном убежище из холодного бетона и звонкого железа, продвинутой техники и традиционной сети колючей проволоки под напряжением. Отмывшийся от крови, сложивший оружие, отполировавший изгаженный нож и раздевшийся передо мной догола с уверенным взглядом, жгучим, как халапеньо, — порочный ангел, переживший ад на земле и вдруг решивший в нем остаться: а ну как понравится.
Он быстро вошел во вкус и не ломался, как обычно ломались похожие на него принципиальные ребята и девчата. Билл не видел ничего сверхъестественного в том, чтобы выйти из душа в одном полотенце на блестящих от влаги плечах, прошлепать в спальню и упасть сверху, целуя до эффектов псилоцибинового трипа и шаря горячими шершавыми ладонями по моему телу. Ему было плевать, абсолютно и совершенно плевать на то, как он поступает и нормально ли это в принципе. Ему нравилось целоваться и путаться сломанными некогда пальцами в волосах, лениво перекатываться в постели, смотреть мне в глаза и искать в них что-то такое, о чем лично я явно не догадывался, да и не хотел.
Мы не трахались по-настоящему, так, как я любил, когда коротал время в жилых районах с круглым счетом на банковской карте и увесистым кошельком. Мне не претило спать с напрочь незнакомыми мужчинами и женщинами, кататься по кровати от заката до рассвета, чтобы наутро уйти, не сказав ни слова, а лишь бросив тугую пачку денег на постель. Было все равно. Но с ним — иначе. Я будто боялся сломать в нем что-то еще и лишь сильнее утащить в мою жизнь, идущую по швам от бесконечной мерзости в лице беспорядочного секса, наркотиков, убийств и алкоголя. Он действительно стал для меня чем-то вроде религии, а порочить святыню — грех и кощунство.
Поэтому все складывалось иначе. Он действительно