Район №17

и геля.
Он наклоняется ниже, накрывает ладонями мои кисти и тихо произносит на ухо:
— Пошли в кровать.
И единственное, что на нем надето — обмотанное вокруг бедер банное полотенце, ни разу не скрывающее наливающееся огнем возбуждение.
Комментарий к Глава 27
* Halt die Fotze, Höllenbrut (хальт ди фотце, хёлленбрут) — завали ебало, исчадие ада.
* Вайнахтен — название Рождества у немцев.
Градус повышается, Билл лезет из тихого омута, нца начинает себя оправдывать)
========== Глава 28 ==========
Прим.автора: Achtutg!!! Глава трещит от переизбытка флаффа и представляет собой чистой воды пвпшку! Людям со слабым сердцем и ярко выраженной гетерастией, всем больным и сирым — пропустите главу и следите за сюжетом без этого немецкого порно в фулл эйч ди качестве. Спасибо. Danke schön с:
ОПР-6(Особое правило Рудольфа №6): Даже в аду цепляйся за счастье.
Он наклоняется ниже, накрывает ладонями мои кисти и тихо произносит на ухо:
— Пошли в кровать.
И единственное, что на нем надето — обмотанное вокруг бедер банное полотенце, ни разу не скрывающее болезненно наливающееся возбуждение.
На часах около двух ночи.
Билл держит меня за руку с уверенным спокойствием, когда я медленно поднимаюсь из-за стола и выпрямляюсь перед ним в полный рост, лишь ненамного возвышаясь. Он делает шаг вперед, прислоняясь ко мне пахом и голой гладкой грудью, кладет ладонь на шею и целует. Сначала мягко, лишь пробуя на вкус влажные от горького кофе с коньяком губы, а потом по-настоящему: настойчиво проникая горячим скользким языком в рот и заставляя меня забыть, кто я и почему все еще нахожу в себе силы держаться на подкашивающихся ногах. Внизу становится до одурения жарко, да и в трусах как-то слишком тесно и дико неудобно. Хромой смотрит мне в глаза с откровенным вызовом. Дышит в мокрые губы — рвано и глубоко. Вайнберг сжимает рукой окаменевший член и произносит полушепотом:
— Ты долго собираешься стоять?
Я не помню, как мы добрались до кровати на втором этаже, да это и неважно, я просто переставлял ватные ноги и плелся (а может, и почти бежал) за квинтэссенцией исключительного напора и сексуальности. Но вот то, как Билл толкнул меня в постель, опалив совершенно бешеным взглядом, как, оседлав ноги, навалился сверху и пустил пальцы в едва отросшие влажные волосы, сумасшедше целуя до персеидовских звездопадов и китайских фейерверков перед зажмуренными глазами, помню отчетливо и забуду вряд ли. Он словно сорвался с цепи еще тогда, когда втащил меня за бетонную стену, перетянул простреленную руку и прижал к губам мои окровавленные пальцы. Тогда, когда в его глазах стояла холодная решимость и нежная голубизна взгляда подергивалась инеем, искрилась льдистой яростью и фреоновым морозом.
В тот момент я хотел сдержать его, посадить рядом, отобрать патроны и запретить марать руки в крови районных разборок. Сейчас я хотел, чтобы он не слышал ни единого моего слова и делал то, что собрался.
Внезапно он отстранился, прочно фиксируя мои руки и не позволяя пошевелиться. Парень прекрасно знал, что я накачан обезболивающими Богомола, и пожар в простреленной руке — последнее, о чем стоит задумываться на данный момент. Билл навис надо мной и замер всем своим поджарым корпусом, наблюдая за реакцией. Я не без мурашек по телу ощущал вес его тела на себе. Его колено между моих ног, стояк под тканью полотенца, соприкасающийся с голым животом. В мрачном свете ютящейся в углу лампы и без очков я почти не видел его лица — только лихорадочно блестящие глаза, почти черные и затянутые пеленой дикого, недалекого от животного желания.
— В тумбочке, — прохрипел я, — Билл, достань…
Он на мгновение поднялся, открыл скрипящую дверцу и вытащил початую бутылку хеннесси — янтарное озеро вышибающего мозги ценой и градусом алкоголя, играющего теплым цветом в слабых отблесках мрачного освещения.
— А где?..
— В ящике выше, под рубашками, — моментально выдаю, ни секунды не думая.
На кровать летит упаковка презервативов и флакон лубриканта. Парень с недоверием смотрит на хеннесси, откупоривает бутылку, взбалтывает пьянящий янтарь и переводит свой черный взгляд на меня, распластавшегося под ним, как мученик на голгофском кресте.
Я приподнимаюсь. Бросаю через плечо такое лишнее белье, дислоцировавшееся по неизвестным никому координатам, и, приблизившись почти вплотную, стягиваю с его бедер абсолютно ненужное влажное полотенце, моментально падающее на пол. И мне уж очень кажется, что даже в мракоте комнаты его скулы вспыхивают, как карельский пожар.
— Ты понимаешь, чего ты хочешь? — хрипло, почти не узнавая собственный голос, выдыхаю в вайнберговы губы,