Район №17

чудом удерживаясь от соблазна вылизать их прямо сейчас и искусать до кровавых трещинок.
Он уверенно кивает, не отводя полыхающего желанием взгляда:
— Больше, чем ты можешь себе представить.
— Тогда выпей, как следует. Это не женский роман в мягкой обложке.
Он резко выдыхает и прикладывается к горлышку, делая не меньше восьми крупных, жадных глотков, и несколько золотисто-медовых капель хеннесси скатываются по выбритому подбородку, сокращающемуся горлу, чтобы стечь на худощавую грудь и засиять мокрыми следами. Билл вздрагивает, когда я слизываю алкоголь с бледной кожи (лучшая подача коньяка), усыпанной редкой солнечной крошкой веснушек. Рвано выдыхает, когда мои пальцы кольцом обхватывают его эрегированный член и осторожно двигаются — дразняще и медленно.
Билл порывается было поставить бутылку обратно, но я перехватываю ее за горлышко и не менее жадно, чем сам он, пью, морщась от обжигающих рот сорока градусов. Вы имеете полное право посмеяться над моей трусостью после того, как в моей кровати успело побывать завидное количество любовниц и любовников. БДСМ-практики, групповухи — извращения неслись галопом по дороге моей сексуальной жизни с тех пор, как цифра на банковском счете разрослась до солидных габаритов и стало можно ВСЁ. Но я впервые в жизни имел дело с девственником (Птичка не в счет) и нервничал почти так же, как и он — все еще пытающийся скрыть легкую панику за маской дерзости и вызова. Я хотел сделать все как можно лучше.
Я хотел, чтобы после меня он уже никого не пожелал. Никогда. Ни за что.
Хотел, чтобы он выгибался змеем и выл раненой белугой от наслаждения, зажмуривал до боли глаза и кусал губы, чтобы выкрикивал мое имя и рвал мне ногтями спину в кровавые, растерзанные до самых костей полосы. Бес мог думать что угодно о наших странных, нарисовавшихся почти из ниоткуда отношениях. Я сам мог бесконечно много ломать голову над тем, что нас связывает. Но если мне приходилось сомневаться в том, любовь это ли нет, то почему меня лихорадочно трясло сейчас, рядом с ним? Почему мне безумно страшно сделать ему больно, страшно не успеть вовремя закрыть его собственным телом от пули? Вложите мне в руку парабеллум и скажите: вышиби себе мозги за жизнь мальчишки.
Мне и в голову не придет засомневаться. Спущу курок, а дальше разбирайтесь сами, любовь это или нет.
В желудке хеннесси горит янтарным огнем, а кончики пальцев медленно немеют. Льется по напряженным мышцам, высоковольтным проводам, слабость от выпитого; мысли в черепной коробке, гудевшие роем взбешенных шершней, притихли до монотонного гула. Однако чувства, ощущения, вкусы обостряются, как никогда раньше. Потому что ОН рядом. Сидит на моих коленях, расставив ноги, обнимает за плечи и смотрит на меня подернутым алкогольной мутью черно-синим взглядом некогда нежно-голубых, почти детских ангельских глаз.
Я подхватываю его и укладываю под себя — раздетого, теплого, пахнущего чистотой и дорогим коньяком. Ложусь сверху и прикасаюсь губами к влажному лбу, вискам, горящим щекам, подбородку. Мои ладони шарят по его телу, и я отчетливо ощущаю, как болезненно напрягается каждая его мышца от прикосновений — будто из дерева высечена. Текстурный мореный дуб под тонкой кожей. Легкий невроз подтверждает бешеный темп биения сердца, которое готово выскочить от адовой смеси эмоций и ощущений: желания, страха, эйфории и опьянения.
Мы путаемся пальцами в волосах, целуемся до жгучей боли в легких, до распухших губ в крохотных кровавых лопинах, до боли в висках. Он тихо всхлипывает, когда на его шее наливается изящным цветком чернильный засос. Первый, второй, пятый. Какой-то там по счету. На груди, животе. Неважно. Он стонет в голос, вжимаясь лицом мне в шею, когда я трусь своим членом о его — в интимном полумраке и с алкогольным градусом в поплывших мозгах. Наконец, Билл извивается подо мной змеем и змеем же шипит, не прося, а требуя взять его.
Рано, Хромой.
Еще слишком рано.
Ладонь блуждает то по вайнберговым бедрам, то по поджарому животу. Носом я чувствую жесткие светлые волоски, когда заглатываю покруче заправской шлюхи, горлом ощущая каменный член. За его вкус, за запах, за саму блажь почувствовать его в себе не жалко ровным счетом ничего. Когда язык скользит по стволу, выточенному розовому мрамору в голубых прожилках пульсирующих вен, пальцы Хромого сжимают пряди волос до отрезвляющей боли, хотя его срывающийся голос все еще звучит почти как будто издалека. Когда он сам толкается мне в рот, громко и рвано дыша, нашептывая мое имя, в моих мозгах настойчиво вихрится опиумная дурь.
Он весь — мой. С головы до ног. До последней капли спермы, изливающейся в рот даже быстрее, чем обычно. Мне и самому почти