Район №17

больно от эрекции — будто вся кровь перекочевала вниз и готова разорвать изнутри, заливая веселой пестротой сочных брызг и постель, и потолок, и светлые стены, а заодно и Билла. Вайнберг, кажется, прекрасно это понимает, притягивая меня к себе и глубоко целуя, мешая в единый коктейль и слюну, и вкус вспотевшей кожи в ней, и хеннесси со спермой, и сырые нотки растерзанных в сочащуюся кровь губ. Билл недвусмысленно косится на флакон с лубрикантом и блестящую упаковку с латексом. В следующую секунду он оказывается лежащим подо мной — с чуть раздвинутыми ногами и подушкой под животом. Глажу его спину, целую каждый дюйм кожи — шею, плечи, резко очерченные лопатки, отчетливую линию позвоночника, ямочки на пояснице. Каждый поцелуй расцветает холодным мокрым пятном на теле. Каждый поцелуй заставляет его рвано хватать губами воздух. Кожа покрывается мурашками. И у него, и у меня.
Скольжу взглядом по его напряженному телу, не сдерживаю крупную немецкую ругань: от поясницы вниз спускаются белые рубцы. Рассеченная кожа и втертая в раны зернистая соль… Касаюсь пальцами бугристого шрама. Билл дергается и шепчет, не поворачиваясь:
— Не надо, Рудольф. Это почти физически больно.
Выдыхаю и обнимаю его, наваливаясь сверху, целую в затылок, и он тяжело вздыхает, ненадолго падая в пропасть уже замутненных временем воспоминаний. Флакон с лубрикантом открывается с щелчком, и на пальцы льется прохладная субстанция.
А меня потряхивает от напряжения, волнения и желания войти одним рывком: без прелюдий и до конца.
— Руди, я… — хрипло произносит парень, оборачиваясь, но не встречаясь взглядом, — я все уже сделал, давай…
Я более чем уверен, что выражение моего лица изменилось за доли секунды. Я прямо-таки чувствую, как по затылку бьет эта фраза, низко прозвучавшая мгновением ранее, как перед глазами чернеет, и только его донельзя распаленный взгляд горит синим огнем в этом мраке: «Я все уже сделал».
— Так ты не оружие ночами полируешь, а форумы серфишь?..
— Блядь, Олень! — вскидывается Билл. — Тебе поговорить вдруг приспичило?
Рву упаковку и раскатываю латекс по члену, щедро заливая все это лубрикантом. Хромой, кажется, серьезность намерений наконец осознал. Он машинально сжимает в руке несчастное покрывало и закрывает глаза, будто готовясь к самому худшему. И парень не так уж чтобы и далек от истины.
Когда я вхожу наполовину, тяжело, постепенно, он стонет от боли и часто-часто дышит. Даже несмотря на все его приготовления и мою адекватность, он все еще слишком узкий, тесный настолько, что от острых, новых ощущений перед глазами бежит рябь: будто экран телевизора, потерявший сигнал антенны, пестрит черно-белыми помехами.
Я замираю, терпеливо жду, хотя это в тысячи раз сложнее, чем валяться по пять часов в засаде животом на холодном бетоне очередной многоэтажки, как тогда, в апреле, что впустил в мою районную жизнь восемнадцатилетнего мальчишку со скрытым потенциалом потрясающего снайпера.
В тот момент, когда он, не выдержав и громко вскрикнув, сам насадился почти до конца, перечеркнув всем мои благородные порывы сделать все постепенно и аккуратно, я вдруг отчетливо понял смысл метафоры «искры из глаз». Потому что именно это я и почувствовал, когда узкие стенки сжали член, и я предательски кончил, не успев начать. Тут же меняю презерватив, снова лью смазку, ругаю себя за то, что проскорострельничал, как блядский кролик с годовым недоёбом, по новой вхожу, совсем не по-кроличьи рыча. Билл, кое-как справившись со шквалом ощущений, начал двигаться прежде, чем я вернул свои мозги в реальность. Кто вообще тут кого трахать собирался?..
Мы перевалились на бок: грудь к спине, бедра к бедрам. Мое лицо — в его растрепанных влажных волосах, одна рука на напряженном билловом животе, вторая — на его члене: двигается, пытаясь попадать в ускоряющийся темп. Парень огнем горит, блестит от выступивших капель, подрагивает телом, стонет сквозь зубы и повторяет раз за разом: «Рудольф», «Олень», «ЧертВозмиАльтманДа». Я бесконечно стрекочу немецкие бредни, отключившись от реальности и сосредоточившись на нем одном — горячем и липком, близком, как никогда раньше. «Ich bin verrückt nach dir…»*
Он на пределе, и я тоже. Покрывало превратилось черт знает во что, постель безбожно уделана каплями смазки, полотенце валяется на полу рядом с лужей хеннесси, а мои трусы свисают с подоконника, играя с законами гравитации в русскую рулетку. Телефон несколько раз вибрировал сообщениями, но я не посмотрел бы в его сторону, даже если бы он взорвался от смсок и пропущенных звонков.
— Олень, я… я уже сейчас…
— Тоже! — успеваю прорычать в шею и содрогнуться всем телом вместе с ним.
Меня глушит