Район №17

найти аномалию, теперь у убежища, защищенного железобетонными стенами и колючей проволокой под напряжением, стоял все тот же лимонный конь. Правда, отремонтированный и заново покрашенный, яркий настолько, что глаза слепило даже в приглушенном свете пасмурного дня, сыплющего на землю белыми хлопьями. Он светился на фоне снега, как кислотное солнце в ядерную зиму. Мой безупречный, сияющий сочными боками красавец. Больше не придется кататься с Бесом и клянчить на вылазки машину у ребят.
В этот момент я даже забыл, что в пальцах тлеет сигарета.
— Поехали посмотрим, чего стоит мой монстр после ремонта, — отставляю чашку кофе и вбиваю окурок в дно пепельницы. — Интересно, дури в нем не поубавилось?
Хромой моментально меняется в лице и прикрывает глаза, потирая висок. «Вой смешался с ревом внедорожника, матом Билла и истошным скрипом шин, оставляющих на асфальте черные полосы, когда я резко дал по тормозам. Лимонный монстр, мчащийся на бешеной скорости, конечно же, не остановился моментально. Прочертив черным по серому, он вылетел на тротуар и вписался в дерево с жутким грохотом».
«Три маленькие птички на моем пороге поют сладкие песни»…*
— Три маленькие птички… — чуть слышно тянет под нос Билл, пальцами растирая по поверхности стола осыпавшийся пепел и покачивая головой. В его глазах плывет наркотическая муть — глубокая и грязная, как загрязненный тоннами отходов некогда кристально чистый Рейн, — не беспокойтесь ни о чем, ведь каждая мелочь… в порядке. В порядке? Будет в порядке… На моем пороге песни…
— Билл?
— Да?
Он смотрит на меня. Смотрит настолько трезвыми и адекватными глазами, что их нежная голубизна кажется прозрачной, как тончайшая кромка первого льда в неглубокой лужице у Шварцвальда. И от этого у меня по загривку бежит холод заваленного трупами морга. Холод стенок цинкового гроба.
— Ты в норме?
Билл только пожимает плечами, будто отвечая нечто вроде «А что со мной вообще может статься? Глупые какие-то вопросы задаешь, Олень». Он абсолютно спокойно потягивается, щелкая позвонками, выбивает из пачки новую сигарету, закуривает, убирает со стола пустую кружку из-под кофе, споласкивает ее в горячей воде и, наконец, поворачивается ко мне:
— Так что ты хотел?
Мы едем по Семнадцатому, почти не разговаривая. В динамиках подвывает AC/DC, снег вылетает белой колючей пылью из-под зимней резины, оставляющей отчетливый след на битом асфальте района под парадной шубой последних дней ноября. Я еду медленно, петляю по знакомым улицам, лавируя лимонной рыбиной в серебристом плену — эдельвейсовский офицер в заснеженных горах.* Билл таращится в окна и равнодушно наблюдает за тем, как мимо нас то и дело мелькают одинокие Калеки и Тихони, не успевшие найти убежище от морозного дня в забитых подвалах, канализационных трубах и старых теплотрассах. Тихоня, сморщенный старик, фиолетово-черный, как мавр, стоит у дороги и провожает нас мертвым взглядом белесых глаз, горящих на гнилом лице, как светодиодные лампочки. Рассатаневший Буйный волок за ногу истекающего черной кровью Калеку, и за уже окончательно мертвым телом тянулся мрачный, исходящий паром след, растапливающий снег: шлейф естественного отбора и воплощение закона «Кто не сожрал — того сожрали».
Билл вздохнул.
Я прибавил скорости и рванул дальше, уносясь подальше от постапокалиптических будней живых мертвецов и не переставая думать о том, как парень снова словил приход. Еще ночью он был квинтэссенцией нормальности и человечности. Не было ни грамма сверхъестественного в том, что он, подгашенный хеннесси, ловил полопавшимися губами воздух, глухо стонал в подушку и просил больше, больше и еще раз больше. Не было ни грамма сверхъестественного и в том, что утром его мучила боль, перемешанная в коктейль Молотова с ребячьей радостью. С точно такой же радостью, что и у меня.
Мне уже доводилось видеть такое. Ловецкие трипы. Районные приходы. Я помню, как трясло в припадках Беса, когда однажды он нашел в Семнадцатом тело мертвой девочки, и его переклинившие мозги, явно заскучав в обители здравомыслия и холодного расчета, вдруг заорали Крису в уши: «Это тело Люции, чертов выблядок! Это твоя сучья мертвая дочь!!!»
Тогда он рухнул на колени и взвыл, как подбитый пес. Бес не рыдал, не проклинал жизнь и район, только протяжно тянул панихиду над телом, и по его белоснежным щекам лились грязные дорожки слез: соленая горечь с поплывшей косметикой. До него невозможно было достучаться. Зови, кричи — все без толку. Он не услышал бы и взрыва гранаты у себя под носом. Только после звонкой пощечины, разбитой изнутри щеки и крови, наполнившей рот, он распахнул свои ядовито-зеленые глаза, а во взгляде вновь загорелся