Район №17

У меня нет никого, кроме Люции. Я ведь ее больше жизни люблю.
Пацифист вздохнул и все-таки повернулся лицом к Бесу. В тот момент в его глазах не было и капли злобы. Самый обыкновенный двухметровый убийца, ничего сверхъестественного. Так и должно быть в Семнадцатом, ведь правда же?
— Что-то еще? — прозвучал его низкий равнодушный голос.
— Может, как-нибудь побродим по Семнадцатому вместе? Не по заданию, а так, просто.
Нортон думал от силы секунд десять.
— Старый университет. В семь утра через неделю. Если обещаешь не чудить и не переть на рожон.
— Беспокоишься, Веласко? — ухмыльнулся беззлобно Бес. — Думаешь, меня просто так зовут Черным Богом? За красивые глаза и неистощимую харизму?
— Сдался ты мне, — хмыкнул в ответ Пацифист. — Ты же двинутый. Хоть и Бог. Я должен предупредить: за мной и правда охотятся. Я о том, что было на западе. Когда… когда вы пришли. И когда ты помог.
— Это я уже понял.
— Тогда держи ухо востро. Если я снова не смогу спасти, я… — он замер всем корпусом. Прикрыл глаза. Переварил все то, что сказал, и только потом продолжил: также урывочно и медленно, как обычно. Только кулаки сжал. До того, что пальцы побелели — это было видно даже в искусственном свете эбертовой базы. — Забудь, Бес. Знаешь, ты слишком хорош для всего этого дерьма. Adios.*
А Черный Бог улыбался в спину Веласко и чувствовал, как его обсидиановое сердце дало трещину. Трещину, которой он, конечно же, не хотел. Эберт даже не стал спрашивать, что это было: ловецкий долг или личная инициатива.
Он знал, что Пацифист не знает ни одного закона в Семнадцатом.
Наверное, вы помните также, что когда мы с Биллом катались по кровати, разливали хеннесси и стонали в унисон, наблюдая за тем, как от ощущения близости перед глазами взрываются с оглушительным грохотом снаряды, мой телефон настойчиво вибрировал смсками. Я тогда был страшно занят, а утром и вовсе забыл о необходимости снять блокировку и посмотреть уже наконец, кто так отчаянно хотел до меня докопаться среди ночи.
Я был почти уверен, что это Малыш снова затевает попойку и уже рассылает завлекалово в виде фотографий пополнившегося бара. Чуть меньше я рассчитывал на то, что в чате флудит Якудза, имевшая привычку писать гневные простынки в адрес каждой случившейся хренотени. На крайний случай Бес мог переслать архиважные новости от Отца.
Но я прочитал ни первое, ни второе и не третье, когда вышел из душа и залез в кровать с Биллом под боком после нескольких часов путешествия по бесконечным улицам Семнадцатого. За окнами все еще шел снег, крупными хлопьями падая в холодной тишине сгущающихся сумерек.
Каспер, отработавший в Семнадцатом уже больше пятнадцати лет, потерял единственное, за что боролся все эти годы. Его мать скончалась в четыре утра.
Стивен Уинзер заявил об уходе в отставку.
Отставка в районе, согласно Правилу №25, обозначает самоубийство на задании.
Комментарий к Глава 29
* «Три маленькие птички на моем пороге поют сладкие песни» — цитата из песни Боба Марли “Three Little Birds”. Если вы смотрели чудесный фильм “Я легенда”, то главного героя часто сопровождала эта композиция.
* эдельвейсовский офицер в заснеженных горах — сравнение идет с горнострелковой дивизией SS, символом которой был цветок эдельвейса.
* Oh, ja, natürlich — о да, конечно! (о йа, натюрлих)
* Adios — прощай.
========== Глава 30 ==========
Achtung! (в последнее время что-то многовато ахтунгов…) В главе в назывном порядке упоминается педофилия и окрашенная светлыми тонами черная преступность. Я предупредил. Danke!
Правило №52: Либо ты, либо тебя. Кто не сожрал, того сожрали.
Правило №73: Каждый Ловец заслуживает доверия.
— Ммм, черт возьми, да что такое… — нечленораздельно бормочу сквозь предрассветную вязкую полудрему, еще не понимая, почему вообще начал просыпаться, а, главное, отчего в убежище не стоит, торжествуя, мертвая тишина, какую можно «услышать» лишь в особенные моменты: около пяти утра под аккомпанемент падающих во мгле района редких снежинок. В пространственно-временной дыре между «темно» и «светло», между полностью ушедшим «вчера» и окончательно наступившим «сегодня».
Я пытаюсь прийти в себя и продрать саднящие глаза после трех часов глубокого, почти покойничьего сна. И тут до меня вдруг доходит. Внезапно, как сход лавины в заснеженных горах, где каждый звук, даже, казалось бы, невинно-осторожный, способен вызвать жуткую катастрофу, которая унесет впоследствии не один десяток людских жизней. Доходит, что глушь морга рвет не кто иной, как Вайнберг.
— Билл?
А парня колотит, как при эпилептическом припадке. Только без пены изо рта