Район №17

и закатившихся глаз. Его трясет, будто при ломке, он стонет сквозь сжатые зубы, комкает напряженными добела пальцами одеяло и отчаянно мечется по подушке, словно выброшенная на знойный песчаный берег рыбина, протестующе бьющая серебристым чешуйчатым хвостом. И вот тогда мне становится по-настоящему страшно. Страшно и донельзя жутко.
— Билл!
Он не реагирует, когда я поднимаюсь в постели и встряхиваю его. Не отзывается, когда почти кричу ему в лицо, хоть как-то пытаясь достучаться. Хромой только часто-часто дышит, как после марафона, мотает головой и судорожно всхлипывает, а капли слез, собравшиеся в уголках глаз, начинают скатываться по щекам и оставлять влажные темные следы на подушке.
И в реальность он возвращается только тогда, когда получает крепкую, огнем горящую на его лице и моей ладони пощечину, от которой искры сыплются из глаз и на языке расплывается кровь. Билл шумно хватает губами воздух, смотрит по сторонам, вдруг понимает, что наконец проснулся и вжимается мокрым лицом мне в грудь, больно стискивая руки. Вайнберг держится так крепко, будто бы боится исчезнуть, если отпустит. Будто шарахается от одной мысли о том, что снова может провалиться в сон. В убежище воцаряется та самая звенящая тишина, разбавляемая лишь его учащенным сбивчивым дыханием.
А ведь еще пару часов назад я и подумать не мог, что он снова словит ловецкий приход. Приход, ударивший его по лохматой голове запоздалым осознанием: он застрелил абсолютно здорового, зараженного разве что ОРВИ человека. Все ведь так хорошо начиналось…
Он был на удивление болтлив и надоедлив. Я, откликнувшись на просьбу укатившего из района Беса, до полуночи возился с отчетами по Ползунам, особям C-66-6, пытался привести в божеский вид четкой статистики сумбурные данные, пересланные ребятами, и страшно бесился. Бесился, потому что получалось плохо, и за прорву времени вынужденной отставки навык растерялся. Вывести таблицы, заполнить персональные карточки, впихнуть туда фотографии полуразложившихся младенцев с полубеззубыми черными деснами, оформить приложения с видеоматериалами… «Особь: мужская. Возраст: около восьми месяцев. Отсутствуют два пальца на левой руке. Разряд: четвертый. Деформация черепа выражена слабо. Поведение девиантное (см.приложение 6, видеозапись 1.27.)». Билл подходил ко мне каждые минут пятнадцать и мурчал под ухо о том, что хочет побыть со мной, терся о небритую щеку и делал вид, что страшно обижен моими повторяющимися «Давай чуть позже, я пиздецки занят, mein Schatzt*». Потом ему надоело бегать туда-сюда, и он устроился рядом, развалившись на полу. Потом встал и начал кружить по комнате, чем довел меня до истерики и безудержного потока немецкой брани. Наконец, он все-таки притих и дождался полночи, когда я, потирая по-вампирски красные глаза, добрался до кровати и рухнул, как подстреленный олень (простите за каламбур). Впрочем, почему как? Швы с раненой руки Богомол снял только вчера, и теперь на предплечье красовалась свеженькая повязка, скрывающая новый шрам.
А потом этот мальчишка, несносный малолетний бесеныш, завалил меня под себя, пообещав свернуть шею, если шевельнусь, и сделал такой минет, что в поплывших мозгах завихрились жуткие сомнения: а точно ли только охоте его учил Черный Бог? Конечно же, продолжение «банкета» состоялось. Я как-то вдруг совсем забыл о том, что у меня трещала голова и горели огнем напряжения глаза. Как вообще можно думать о таких мелочах, когда с тебя стягивает джинсы ухмыляющийся Вайнберг? Когда опускает ладонь на каменный стояк и стонет в губы? Вот и я думаю, что никак… И только после двух ночи он, вымотавшись, уснул, уткнувшись носом мне в шею. Совсем юный Ловец. Чудный парнишка — очаровательный мешок костей и разврата.
Сейчас же Хромой рвано вздыхал, почти успокоившись, все еще жался ко мне поближе и тер покрасневший нос. Его пальцы дрожали.
— Мне снилось, как я убил их, — первым заговорил Билл. — Как прострелил головы Ловцам. Нормальным людям. Живым людям, Олень.
— Послушай, все хорошо, Билл…
— И знаешь, что страшно? — прервал меня Вайнберг и посмотрел в глаза своим серым, уничтоженным, заплаканным взглядом. — Не то, что я их завалил и даже не думал о будущем их семей, друзей и знакомых. Не то, что не вспоминал об этом неделю. Страшно то, что мне понравилось. Я не колебался, когда спустил курок и прихлопнул Воробья.
Я рвано выдыхаю, хотя честно обещал себе контролировать ситуацию и числиться образцом спокойствия и рассудительности. Нихуя из этого не вышло. Я снова проебался. Крепче прижимаю к себе Билла и говорю, что все наверняка будет в порядке. Говорю: так бывает, когда твоей жизни что-то угрожает. Ты отключаешься и действуешь по наитию,