Разборка по-русски

стал насильно тянуть ее за руку в круг танцующих. Возмущенная такой бестактностью и грубостью со стороны пьяного, женщина, поднявшись, ударила приставшего к ней ухажера по лицу. Растерянность парня длилась несколько секунд, после чего он повалил женщину на скамейку и стал бить ее по лицу под визг и крики окруживших его женщин, возмущенных таким поведением.
У Жигана все похолодело в груди. Зная наперед, чем может закончиться его участие в разрешении подобного конфликта, он тем не менее налетел на парня, оттащил его от избитой женщины, несколькими ударами сбил с ног на асфальт и, не удержавшись, саданул его ногой в грудь, после чего оставил в покое. Парень, поднявшись с асфальта, куда-то исчез.
По старому опыту Жиган понимал, что ему надлежит немедленно покинуть место драки и, укрывшись в своем вагончике, постараться вообще из него не выходить несколько дней.
Однако вопреки здравому смыслу он так не поступил, а вернулся назад и присел на лавочку. Он видел, как избитую хулиганом женщину подруги увели с танцевальной площадки. Жиган даже не знал, за кого он заступился, не рассмотрел лица женщины, не познакомился с ней, да и вообще она для него сейчас не представляла интереса.
Но очень скоро Жиган пожалел о своем беспечном поведении после драки. Избитый им хулиган привел с собой еще трех дружков, которые, не пытаясь выяснить у него причины ссоры, сразу же полезли драться. Жиган прошел хорошую школу в зоне и умел за себя постоять, но сейчас силы были неравными и не в его пользу. Совсем плохо пришлось бы ему, если бы за него не заступились агрессивно настроенные к хулиганам женщины. Некоторые из них, молотя каблуками своей обуви по спинам и ногам хулиганов, заставили их прекратить драку и покинугь танцевальную площадку.
Жиган, отказавшись от помощи участливо настроенных к нему женщин, ушел на пляж. к морю, где, раздевшись, сначала смыл с лица кровь, а потом, подумав, искупался в море, чувствуя во всем теле боль. Словно весь его организм пропустили через барабан с острыми шипами.
После купания Жиган вышел на берег и, чтобы не надевать сухую одежду на мокрое тело, прилег на деревянный лежак.
«Губы растрюнил, как все кругом хорошо, дурила, — критиковал он себя. — Если бы взял с собой на танцы из вагончика нож, то не был бы побит фраерами, как собака, а выпустил бы им кишки, и на этом их боевая пляска закончилась бы. Но тогда тебя за них обязательно посадили бы менты, напомнил ему осторожно внутренний голос здравого рассудка. Ну и что, зато не было бы унижения, которое я испытал от фуфлыжников. Ничего, у тебя есть возможность завтра рассчитаться с ними, — успокоил он себя. — Если, конечно, они рискнут вновь засветиться у нас на танцах», — с надеждой подумал он.
Теперь в нем заговорили самолюбие, попранная честь. В таком состоянии он уже не мог думать ни о своем благополучии, ни о последствиях будущей драки.
Из постояльцев вагончика, в котором жил Жиган, его наутро первым увидел Герасим. Заметив у него на руках ссадины, а на лице синяки, он поинтересовался:
— Сергеевич, что с тобой случилось? Я тебя прямо не узнаю.
— Вчера на танцах мешок с кулаками развязался, а я, дурила, взял да и заглянул в него из любопытства, — пошутил Жиган.
— Ну и как, удовлетворил свое любопытство?
— Вполне, поэтому вечером пойду его завязывать, чтобы другим любопытно не было.
— Наша помощь тебе не понадобится завязывать мешок?
— Как-нибудь обойдусь сам, — отказался он от помощи, не желая ввязывать парней в разборку, допуская, что участникам драки не избежать тюрьмы. Зачем же он будет портить молодую жизнь, если не дорожит своей?
— Ну смотри, чтобы потом разговора не было, — беспечно заметил Герасим.
В течение дня Жиган приготовил себе «сидор» с салом, пряниками, хлебом, сигаретами, спичками, заранее прощаясь со свободой и готовя себя к тюремной жизни. Он с нетерпением стал ждать вечера, чтобы после ужина пойти на танцевальную площадку.
Рассматривая свой нож, который он сделал в ИТК со всей любовью, старанием и терпением человека, которому некуда было спешить, Жиган понимал, что каждый удар ножом другому человеку может стоить жизни, а куда бить противника, чтобы тот наверняка не выжил, он знал, а поэтому в дополнительной консультации не нуждался.
Если бы ему пришлось выяснять отношения с одним противником, то нож он не стал бы пускать в ход, но одному противостоять большой группе парней было не по силам. Жиган мог бы простить своих обидчиков, стерпеть свое унижение, но тогда позор унижения стал бы преследовать его всю оставшуюся жизнь, а такая жизнь труса была не по нему.
Хулиганы даже не знали, кого они обидели, а поэтому не предполагали, что тот будет им мстить,