Начало и продолжение с концом боевого пути спецроты фронтовых разведчиков. Выше их только небо, круче их только яйца. И пусть трепетают немецко-фашистские гадины! Удастся ли простым советским разведчикам одержать победу в нелегкой борьбе? Загадка, интрига, шарада… Ребус. А для тех, кто в школе греческий прогуливал, напоминаем: «Епта» по гречески означает «Семь». Вот.
Авторы: Merlin
Иванов. Петров!
Петров, все еще валяющийся на земле у входа в расположение, немного повернул голову, одним глазом взглянул на командира и доложил:
— Ранен паровозом в спину.
— Это как паровозом? — удивился Иванов.
— Позвольте, я расскажу — снова вмешался Вайсберг. — Когда боцман Сидоров из своей пушечки пострелял по паровозным котлам, в одном из паровозиков шальной снарядик не пробил котелок, а забил, похоже, водяную трубочку. Вот паровозик и взорвался, а рядового Петрова колесиком от паровозика по спинке и стукнуло. Сам видел, помню, еще и удивился на то, как далеко колесики летать могут…
Договорить ему не удалось: на пороге появился особист.
— Лейтенант Иванов! Почему у вас боец валяется у порога на манер коврика для ног? Это вы намекаете, что командование недостаточно тщательно вытирает ноги?
— Никак нет, товарищ капитан, рядовой Петров ранен вражеским паровозом.
— Ясно. Я вот чего зашел-то… Этого — в госпиталь, а вы, за срыв вражеского наступления, все приговариваетесь к неделе отпуска. К исполнению приступить завтра в шесть утра. Вопросы есть?
Глядя в спину удаляющегося особиста и думая о том, что отпуск в разгар вражеского наступления может быть плохо истолкован другими бойцами РККА, Иванов тяжело вздохнул и пробормотал:
— Вот ведь попали!
На что граф Вяземский, сплюнув сквозь зубы на пыльную тропинку, ответил:
— Да.
А Сидоров подтвердил:
— Верно!
И лишь Петров ничего не сказал, потому что лежал в этот момент в медсанчасти.
Иванов довольно долго ворочался на своем тюфяке, пытаясь уснуть, но получалось с трудом. Вайсберг, уступивший свою палатку Людмиле Константиновне, хотя и не храпел, но как-то противно свистел носом, и этот тихий, прерывистый посвист мешал спать сильнее, чем какой-нибудь богатырский храп. Но в конце концов сон сморил и пограничника.
Сон на войне совершенно иной, нежели в мирное время. На войне сон — это то, чего не хватает больше всего, и даже голод бойцам менее мучителен, чем постоянное недосыпание. К тому же во сне каждый — если повезет, конечно — возвращается в мирное время, где нет никакой войны, есть много продуктов и — главное — где можно, наконец, выспаться от пуза. Вот и Иванову снилось, что война закончилась, его — вместе со всей ротой конечно — отправили в санаторий на берегу моря, и там, в этом санатории, вся рота предавалась безмятежному сну — которому вовсе не мешал грохот штормового прибоя.
И даже когда огромный, как на картине Айвазовского, водяной вал ударил в стену спального корпуса санатория, Иванов не проснулся. Но когда этот корпус вдруг задрожал и начал рассыпаться на отдельные кирпичи…
Иванов открыл глаза. Снова где-то очень близко раздался сильный взрыв, и даже сквозь соломенный тюфяк лейтенант почувствовал, как вздрогнула земля. Дальше лежать смысла не имело, и он — вслед за проснувшимся секундой раньше Вяземским — выскочил из палатки.
— Шестидюймовками лупит — прокомментировал очередной взрыв Сидоров, втягивая голову в плечи.
— Не иначе, теми, что мы вчера на станции видели — добавил Вяземский. — Сколько из там было? Шесть?
— Это не пушка стреляй, — прокричал Хабиббулин, скорчившийся у бывшей стены зерносушилки за бревнами, — моя видел самолета фашистский. Летают как хочут, а наша самолета савсем нет — он с тоской посмотрел на небо. — А пушка на фронт стреляет, многа. Щяс немец бомба закончит, сама слышать будиш!
В небе действительно пророкотал мотор и у деревни раздались еще три взрыва. Но сквозь утреннюю дымку бойцы самолета так и не увидели. Однако вместе с затиханием шума мотора взрывы в деревне прекратились, и стало слышно канонаду на западе. Не совсем канонаду, но пушки стреляли довольно часто.
— Трехдюймовки, суда по грохоту — выдал свое мнение Сидоров.
— Семьдесят пять миллиметров — ответил Вяземский, — у германца артиллерия в дюймах не меряется. Но такая же гадость… Сколько их там?
— Штук восемь, не меньше…
— Хреновато отпуск начинается — заключил Моисей Лазаревич, — до окопов километра два, а до моста пятнадцать. И посему сдается мне, что по ту сторону моста мы окажемся не скоро… впрочем, сейчас узнаем — и он показал на направляющуюся с запада к деревне эмку.
Чем больше приближалась машина, тем лучше было видно, что внешний вид ее изрядно отличался от задуманного горьковскими конструкторами. В самом деле, никому бы и в голову не пришло ставить на машину дверцы только с левой стороны — но на правой стороне подъезжающего лимузина дверей не было. Зато сзади машины была как-то прицеплена пушка…
Эмка до расположения не
