Игорь Черниговский, или, как чаще его называют — Теоретик, вновь вместе с теми, с кем еще не так давно мечтал встретиться. Но избавит ли этот факт от всех тех проблем, которые представляют для Игоря смертельную опасность? И не добавятся ли к ним новые? Кроме того, теперь именно Игорю предстоит отвечать за жизни доверившихся ему людей, когда от правильности принятых решений зависит всё.
Авторы: Корн Владимир Алексеевич
перебраться от одного укрытия к другому, только смотрел, и слушал. Не так давно, когда мне вынужденно пришлось путешествовать в одиночку в джунглях чужой планеты, имея из оружия только наган с единственным патроном и складной нож, сама жизнь заставила научиться правильно смотреть и слушать. Смотреть и слушать. Ведь от правильности зависела моя жизнь. И потому сейчас я просто шел.
Размышляя о том, что месть, оказывается, чрезвычайно сладкая штука. Чрезвычайно. Убивая ненавистного тебе человека, убиваешь не только его самого. Ты уничтожаешь целую Вселенную, которая в нем заключена. Со всеми ее надеждами, чаяниями, мечтами, воспоминаниями, и всем остальным прочим, которого бесконечно много. По словам Славы Профа, наш мозг по своей сложности нисколько не уступает устройству Вселенной, и даже, вполне возможно, превосходит ее. Не так давно, одну я разрушил. Как разрушу еще, и при этом буду испытывать ни с чем не сравнимое удовольствие.
Как испытаю сейчас. Карабина Трофима снова дернулся в моих руках. На результаты я даже смотреть не стал, досылая патрон в патронник. Потому что наверняка знал — разрушена еще одна.
Трофим покачал головой. То ли в полной мере оценив мой выстрел. Когда на предельной дистанции, фактически навскидку, единственным выстрелом, я угодил точно в цель. То ли по какой-то другой причине.
— Игорь, они не будут убегать вечно. На их месте, я бы устроил засаду вон там.
Горка как горка, ничем не примечательная, таких здесь полно. Но доверять ему можно без всяких оговорок.
— Как их лучше обойти, чтобы оказаться сзади? — только и спросил я.
— Следуй за мной. И ради бога, Игорь, пригнись!
— Хорошо.
Не так давно, еще на «Контусе» слушая треки в своем телефоне, мне пришла в голову такая мысль: «Вечность говорит с нами языком музыки». Не помню чье это, и существовало ли оно когда-нибудь прежде, но мне самому мысль показалась чрезвычайно правильной. Нет, ну а чем же еще может разговаривать с нами вечность, кроме того языка, который доступен всем?
Мы с удовольствием слушаем музыку, которой уже много столетий. Пройдут века, тысячелетия, или даже тысячелетия тысячелетий. Сменятся народы, умрут одни языки и появятся другие, но вся та музыка, которая родилась много-много лет назад, по-прежнему будет понятна нам и близка. Не нам самим — нашим далеким потомкам. Знать бы еще, что именно вечность пытается ею сказать.
Если разобраться, любая музыка — всего лишь звуковые волны в определенной последовательности. Ее не существует без нас, она становится музыкой только в нашей личной Вселенной — мозге. У каждого в своей. Пока в нее не попадет, она остается лишь волнами, но не там. Что это, если не чудо, волшебство? Или язык вечности. Не самые правильные мысли, когда подкрадываешься к людям, которых страстно желаешь убить. Но других у меня и не было.
— Трое их, — прошептал Трофим.
— Вижу, — сказал я, прижимая приклад к плечу и вставая в полный рост: так мне будет удобнее. — Надеюсь, они последние.
Один из них все же ушел. Этого не должно было произойти, но это случилось. Не знаю, что стало тому виной, но точно не я сам. И глаз не подвел, и рука не дрогнула, в общем, не знаю.
— Жди! — сказал Трофим, перед тем как исчезнуть в «зеленке».
И я согласно кивнул: буду ждать. Потому что все куда-то ушло, сменившись на полную опустошенность, места в которой не нашлось ничему. Ни мыслям, ни желаниям, ни раскаянию за разрушенные Вселенные, ни даже слуху и зрению. Обнаружь меня кто-нибудь в тот самый момент, ему было бы чрезвычайно легко со мною расправиться.
— Игорь! Игорь!!! — я очнулся от того, что Трофим тряс меня за плечо. — На вот, попей.
Фляжка была не его. Такая же алюминиевая, как и у всех нас, но не в суконном чехле.
К тому же воды в ней оказалось до самого горлышка. И еще, о чудо! Сама вода оказалась прохладной. Я пил, разглядывая пленника. Стоявшего на коленях мужика лет тридцати, с заросшим лицом, в замызганной армейской форме, и с глазами, в которых метался ужас. И еще в них была крохотная надежда: ну а вдруг все обойдётся? Вдруг?!
Нет, не обойдется. Хотя могло бы. Если бы не тот самый ужас в глазах. За жизнь нужно бороться, а он тебя сковал, наполнил безысходностью, и заставил покориться судьбе. А ведь у тебя был шанс, пусть в случае с Трофимом и крохотный. Но он был! Ты мог бы попытаться его убить. Но ты даже не пытался, иначе выстрелы я бы точно услышал. И потому теперь шансов у тебя уже нет.
Но что произошло со мной самим? Куда подевались все мои инстинкты самосохранения, которые заставляют нас бороться за жизнь до самой последней возможности, и уходят только тогда, когда ресурсы организма полностью истощены? Вряд ли мне удастся найти ответ.
