Рэп для мента

а один остался. Пошарил по хате, забрал телек и видик, и тоже ушел. Утром Гном очухался, видит – добра маловато стало. Покумекал и допер, что взять мог только один. Как его звать?
Лысый повернулся к Гному:
– Карасев, – неохотно ответил Гном.
– Вот, – Лысый глубоко затянулся, – и наш дорогой товарищ Гном от большого ума решил выкрасть свое имущество обратно. В тот же день на работе сделал в раздевалке слепок с ключей этого Карасева, и вечером, когда Карасев пошел куда-то, вломился в его хату. А хата оказалась на сигнализации. И его повязали, как последнего лоха. За кражу. А Карасев этот весь такой гордый – Гном вор! Вот теперь Гном здесь и сидит.
– И что же дальше? – Роман посмотрел на грустно сгорбившегося Гнома.
– Ну как что? – Лысый пожал плечами. – Скорее всего будет сидеть. Дадут ему года три, и – на зону.
– И ничего не сделать?
– Денег дать Карасеву, чтобы он отступился.
– Ни хрена себе! – воскликнул Роман. – Ему еще и денег!
– Ага, – усмехнулся Лысый, – дать денег, тогда все можно будет прикрыть. И дело закроют, и вообще…
– Я бы этого Карасева… – Роман сжал зубы.
– Правильно, – кивнул Лысый, – я бы тоже. Но Гном-то человек мирный, тихий, что он ему может сделать?
Роман нахмурился, потом взглянул на Гнома и спросил:
– А сколько этот твой Карасев хочет?
– Три тысячи… – тихо ответил Гном.
– Долларов?
– Нет, евро…
– Вот гнида, доллары ему уже не годятся! И этих денег у тебя, конечно, нет.
– Откуда им взяться…
– Ладно, – Роман взглянул на Лысого, потом снова на Гнома, – когда к тебе придет твой адвокат?
– Завтра.
– Пусть позвонит человеку одному… Шапиро его фамилия. И пусть Шапиро даст твоему адвокату три тысячи евро. А если не даст, то я потом ему яйца оторву. Так пусть и передаст.
– Гоги передаст! – засмеялся Лысый.
Роман отмахнулся и, пересев на койку Гнома, прошептал ему на ухо номер телефона.
– Запомнил?
– Да, – ответил удивленный Гном, – девятьсот шестьдесят два…
– Да не вслух, – поморщился Роман.
– А, понял, – Гном зажал себе рот рукой.
– А точно хватит? – спросил Роман.
– Точно, – сказал Гном, – они уже обо всем договорились, дело только за деньгами. Слушай… те, Роман Батькович, а почему это вы решили мне помочь?
– Неважно, – Роман вернулся на свою койку, – это тебя не касается.
Лысый, с веселым изумлением следивший за разговором, встрепенулся и сказал:
– Во дела! А может, ты и меня отсюда вытащишь?
Роман повернулся к нему и, посмотрев в глаза, спросил:
– Он без вины тут мается, а ты ведь за дело сидишь? Так?
Лысый отвел взгляд и неохотно ответил:
– Ну, так.
– Вот тебе и ответ.
– Ишь какой добрый! – язвительно буркнул Лысый. – Но ведь на всех таких у тебя точно евро не хватит!
– Не хватит, – кивнул Роман, – но хоть одинто разочек можно доброе дело сделать, как думаешь? И ведь три штуки евро – не такая уж и страшная сумма, правда?
– Три штуки евро, – пренебрежительно отозвался Лысый, – это один хороший вечер в кабаке.
– А для него, – Роман кивнул на Гнома, – целая жизнь. Считай, что я один раз поужинаю дома. Макаронами.
– Хорошо быть богатым, – Лысый закинул руки за голову и мечтательно прикрыл глаза.
– Хорошо, – согласился с ним Роман, – но богатым и здоровым – еще лучше.
Лысый помолчал и спросил:
– А что там с Арбузом? Прослышал я, что общество его как бы под арест взяло… И вроде к нему серьезные претензии имеются.
– Все так и есть, – кивнул Роман, – а вытащить его только я могу. И теперь не знаю, что будет. Сижу на нарах, как король на именинах, и что делать – не знаю.
– Точно… – Лысый вздохнул, – слушай, певец, а вот песни – их вообще трудно писать?
– Песни… – Роман усмехнулся, – непростой вопрос.
– А кто сказал, что будет легко? – философски ответил Лысый.
– Никто. А насчет песен… Понимаешь, Лысый… Можно так тебя называть?
– А почему же нельзя? Все путем, погонялово у меня такое.
– Хорошо. Так вот, песни. Вот ты спросишь, например, у резчика по дереву, трудно ему резать или нет. А что он может ответить, если он режет уже двадцать лет, и руки у него сами ходят? Наверное – легко. Делать это легко, но научиться трудно. Но и делать иногда тоже непросто. Одна песня сама напишется, за пятнадцать минут, будто кто-то ее тебе прямо в голову продиктовал, а другая… Как застрянешь на какой-то одной строчке, и все. Труба. Ну не лезет ничего в голову, хоть стреляйся! Представляешь – почти вся песня написана, тридцать девять строк, а сороковая – никак.
– Ну и взял бы да написал что-нибудь,