Ретро-Детектив-3. Компиляция. Книги 1-12

нечто невозможное аж на две тысячи мест! — для наглядности Бачманов поднял вверх два оттопыренных пальца, Вера заметила на них темные пятнышки и решила, что это следы давних ожогов кислотой. — Но мы же знаем Гехтмана! У него в «Большом Парижском» такая теснотища, не говоря уже о духоте, что некоторые зрители в полицию жалуются! В ложах приходится сидеть скрючившись, потому что голова в потолок упирается. Хорош театр, в котором дамы в обморок падают от нехватки воздуха!
— Одно только название, «Большой Парижский»! — поддакнул Сиверский.
Вере вдруг подумалось, что простота Сиверского может быть нарочитой. Если вдуматься, так Михаил Дмитриевич — первый кандидат в Ботаники. Во-первых, потому что на такого никогда не подумаешь. Разве «Иов многострадальный» может быть шпионом? А ведь может. И должность у него самая удобная, потому что он встречается с великим множеством людей, поскольку не только следит за работой ателье, но и ведает набором, а также закупками всего необходимого. Поди-ка уследи за его контактами — голова кругом пойдет. Вдобавок Сиверский выезжает почти на все места «натуральных» съемок. Вчера, например, был на механическом заводе товарищества «Дангауэр и Кайзер», договаривался насчет съемки в цехах. Да и мало ли где его носит… Кроме того, Сиверский бывал у Стахевича, а еще ему не составило бы труда задушить Корниеловского. На атлета Михаил Дмитриевич не похож, но руки у него на вид крепкие, с широкими ладонями. Для того чтобы быть сильным, не обязательно иметь широкие плечи и грудь колесом. Когда-то Вера видела в цирке, как невысокий худощавый замухрышка, тело которого казалось сплетенным из перекрученных жил, завязывал узлом кочерги. Номер был настоящий, без подвоха, потому что желающим из публики предлагалось попробовать завязать или развязать завязанное самим. Дюжие молодцы, скрипя зубами от натуги, терпели фиаско — у кого-то получалось немного согнуть, но не завязать.
— «Большой Парижский» в Москве — это моветон и потакание преклонению перед заграничным, — усмехнулся Бачманов. — Названия надобно не из пальца высасывать, а придумывать с умом. Вот «Художественный» или «Иллюзион» — хорошие названия. Но если бы у меня был кинотеатр, то я бы назвал его «Вавилоном». Кинематограф в некотором смысле и есть Вавилон — смешение всего сущего с привкусом чуда!
— Хорошо сказали, Иван Васильевич! — похвалил Сиверский, выхватывая из кармана блокнот. — Надо записать, а то забуду…
В разговоре возникла пауза, которой не преминула воспользоваться Вера.
— Скоро весна… — мечтательно вздохнула она, переводя взгляд на горшок, стоявший на подоконнике (беседовали в кабинете Бачманова). — Скажите, Иван Васильевич, а зачем вы держите на окне пустой горшок? Ах, что я спрашиваю глупости — конечно же, он нужен вам для ботанических опытов. Странно, но почему-то некоторые люди стесняются своего увлечения. Я знаю одного человека, который ни за что не признается в том, что он ботаник. Каких только странных людей не бывает на свете! Но это не важно. Важно, что скоро весна! Когда цветет черемуха, я хожу словно пьяная…
— Не бередите душу, Вера Васильевна, — улыбнулся Бачманов, — до черемухи еще так далеко…
— А по моему мнению, зима — самое лучшее время года, — сказал Сиверский, пряча блокнот в карман. — Воздух зимой чище, ни пыли, ни запахов. И актеры в Москве сидят, а не разъезжаются по дачам.
— Дачи-то вам чем не угодили, Михаил Дмитриевич? — удивилась Вера.
— Тем, что они далеко, Вера Васильевна. Вечные опоздания, и если возникнет срочная нужда, то никого найти невозможно. Приедешь к черту на рога в какую-нибудь Салтыковку и ходишь от дачи к даче, спрашивая, не здесь ли изволит проживать госпожа Анчарова? А в Москве Александр Алексеевич сердится, он же ужасно не любит задержек. Летом я живу, как Иов многострадальный.
Выйдя из кабинета Бачманова, Вера достала из сумки блокнот и написала на чистом листочке две буквы — «Б» и «С». Подняв голову, она увидела перед собой Рымалова. Этот человек умел ходить удивительно бесшумно.
— Бонжур, мадам, — почему-то на французском поздоровался он и через Верино плечо взглянул на дверь кабинета Бачманова, будто проверяя, не торчит ли из замочной скважины «хвостик» слепка.
— Бонжур, месье, — ответила Вера. — Скажите, а вы никогда не интересовались ботаникой?
— Ботаникой? — Рымалов удивленно округлил глаза. — Почему вы решили, что я должен интересоваться ботаникой?
— Просто пришло в голову. — Вера старалась говорить ровным, спокойным голосом. — Наблюдала давеча за тем, как вы смотрите в камеру, и подумала, что вы похожи на ботаника, рассматривающего листочки-цветочки под микроскопом. Но вы можете