Четверо крутых парней, владеющих мастерством древнего боевого искусства ‘панкратион’, уходя от преследующей их банды наркоторговцев, попадают в Древний Рим.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
дорогого гостя.
Жрец провел Сергия за колонны, и тот попал во внутренний круг – выпуклая каменная стена замыкала в себе андреон, куда вели крепкие двери. Слуга бога поднял посох и стукнул в створку три раза, потом еще дважды. Опустил посох и стал ждать. Вскоре за дверью загремели барабаны, и жрец толкнул дверь. Та открылась, выпуская клубы дыма. Служитель Замолксиса поклонился и вытянул руку – добро пожаловать!
Лобанов вошел. В андреоне было достаточно светло – солнце проникало через крышу, собранную из резных балок. У стены торчали древние статуи, изображающие улыбчивых юношей, – явно эллинская работа, – а посередине возвышался массивный каменный алтарь. Четыре костра горели вокруг него, несколько жрецов, закутанных в саваны, кружили вокруг костров, напоминая привидения, пели и раздували огонь веерами. Дым был везде, густой и маслянистый. Глаз он не ел, но голова кружилась, по жилам разливались слабость и истома. «Что в тех кострах сгорает? – подумал Сергий, падая на колени. – Дурман какойто…» Грязный пол понесся ему навстречу, и Лобанов чудом извернулся, упав не лицом, а на левое плечо. Весь ужас был в том, что он продолжал всё видеть, слышать, понимать, хотя и с трудом, однако ни одна мышца более не повиновалась ему. Язык был как чужой, и даже глаза не ворочались в глазницах – смотрели туда, куда была повернута голова.
Жрецы, когда заметили состояние Роксолана, тут же погасили костры водой из кувшинов. Подхватив Лобанова, они перенесли его на алтарь и крепко обвязали кожаными ремнями.
«Вечно мне со жрецами не везет…» – подумал Роксолан.
Дым выветрился, и служители Замолксиса откинули белые пелены. Их рты и носы были обмотаны мокрой тканью, так что лишь одни глаза блестели под потными лбами – они горели и казались слегка безумными. Сергий многое хотел им сказать, но, увы, ничего не мог вымолвить. Правда, и страха не было, равно как не было ярости или отчаяния. Тайное зелье парализовало тело, сковав и душу непонятным оцепенением. Роксолану стало все равно.
Жрецы перемолвились парой слов – и вытащили блестящие дакийские мечи махайры, которые римляне прозывали фалькатами. Махайры были согнуты на манер клюшек, с заточкой по внутренней стороне. Всё? Кина не будет?
А тут и давешний старикан появился, принес белую чашу, полную густого настоя. Остро запахло травой и чемто кислым.
– Пей, – холодно сказал священнослужитель. Одной рукою он приподнял голову Сергия, другой поднес чашу к губам. «Яд, наверное…» – мелькнуло у Роксолана.
Страшный грохот и треск взорвал зловещую тишину андреона – это рухнула одна из створок. В облаке пыли в святилище ворвался разъяренный Гефестай с махайрой в руке, и жрец с чашей отпрянул, расплескивая яд, выкрикнул команду, злобно кривя лицо. Жрецы бросились на Ярнаева сына, взмахивая мечами, но сбоку проскользнул Эдик. Правого жреца Чанба зарубил мимоходом, всаживая в бок загнутое лезвие и разрывая плоть. Второй продержался минутой дольше, но и он пал, потеряв полчерепа от руки кушана. Гефестай обернулся к жрецу. Тот попятился, пока не уперся в стену. Крепко держа чашу с ядом, он заговорил – властно и требовательно. Но сын Ярная не больното его слушал. Он подскочил к слуге Замолксиса и приставил махайру к его тощей шее.
– Пей, паскуда! – процедил Гефестай. – Ну?!
Лезвие меча дернулось, по шее духовной особы потекла кровь. Глаза у жреца округлились, дряблая кожа щек стала изжелтабледной. Он медленно поднял чашу. Ее краешек мелко застучал о зубы. Старик хлебнул отравы, сделал еще глоток, еще. Чаша выпала из его рук, лицо обессмыслилось, ядовитозеленая пена потекла с губ. Заклекотав, жрец сполз по стене, пропадая из поля зрения Сергия.
– Ты жив?! – подскочил Эдик.
Ответить Роксолан не смог, но губы его шевельнулись, словно обещая – скоро дурман перестанет властвовать над его телом и отпустит душу.
Гефестай поддел махайрой ремни, перерезал их и подхватил командира на руки. Лобанову это не понравилось, но кто его спрашивал? Да и как бы он ответил?
Вытащив Роксолана на свежий воздух, Гефестай уложил его на густую траву, побуревшую по осени.
– Полежи немного, – сказал он заботливо, – сейчас всё пройдет…
– Не шляться толпой! – передразнил гастаткентуриона Эдик. – Где б ты был сейчас без одного из толпы, – он постучал себя в грудь, – вот этого благородного и скромного героя!
– Зря вы сюда ходили, – покачал головою Гефестай. – Жрецы не любят римлян. Они приносят их в жертву. Плавали – знаем! А вы одеты как даки, а говорите на латыни. – и не удержался, сказал с довольством: – Нет, а здорово я тому врезал! Всадил по самые потроха!
– Так на твоем месте поступил бы каждый, – выдал Чанба реплику скромного героя.
Сергий промычал,
