Рим. Тетралогия

пятном на щеке старательно прятал улыбку. Рыжий Бласий Созомен откровенно ухмылялся. Рубрий Эвпорион застыл на коне, как истукан, ему все было до одного места – он равнодушно смотрел вслед очередному каравану, уходящему на запад, и дожидался, когда руководство разберется, кто там кем командует.
– Ищем постоялый двор или гостиницу, – твердо сказал Гай.
– Ищем, – согласился Луций.
Придержав коня, он прочел объявление, намалеванное краской на стене:

«Десять пар гладиаторов Децима Лукреция Сатрия Валента будут сражаться в пятый, четвертый, третий день до ноябрьских нон и в канун ноябрьских нон, а также будет охота по всем правилам – Феликс дерется с медведем. Голосуйте за Децима Лукреция! Он будет хорошим квинквенналом,

[267]

устроит великолепные игры!»

Всё ясно, усмехнулся Луций. И за Данувием всем подай хлеба и зрелищ! Чтоб вам подавиться тем хлебом.
Он перевел глаза пониже и прочитал следующее объявление, немало его позабавившее:

«Граждане Сармизегетузы! На выборах в квинквенналы не голосуйте за Децима Лукреция. Он вор и бездельник. Коллегия носильщиков».

Луций вертел головой, осматривая новенькие дома, сработанные из тесаных каменных блоков, и старые жилища первопоселенцев – бревенчатые, серые от дождей и солнца.
Он запоминал все ходы и выходы Колонии Ульпия Траяна, но Гай понял его посвоему.
– Сейчас, – сказал он, мешая в речи важность с небрежностью, – сейчас подыщем себе пристанище!
Они как раз проезжали мимо ворот постоялого двора, и трибунлатиклавий свернул под вывеску, на которой было выведено неровно, но ярко: «Серебряный денарий».
За воротами обнаружились длинная приземистая конюшня и основательный дом с террасой, выстроенный из камня. Крыша, правда, была из снопов соломы, но это уже придирки.
Когда Гай спрыгнул с коня и отряхнул пыль, на террасу вышел легионер – плотно сбитый коренастый малый в лорике плюмата, чешуйки которой напоминали перья птицы. Защитная юбкаптерига и кожаные пластины, закрывающие предплечья коренастого, были обшиты бахромой.
– Аррий! – радостно заорал легат. – Здорово, принцип!
Коренастый осклабился.
– Сальве, латиклавий! – хрипло забасил он. – За что тебя сюда сослали?
Гай весело захохотал. И тут из низкой двери, пригибая голову, выбрался еще один знакомец – худой нескладный молодчик в кольчужной безрукавке лорика хамата с кельтской накидкой, закрывающей плечи и скрепленной на груди крючком.
– Узнаешь?! – закричал ему Аррий.
Худой вытаращился на Гая Антония, и по губам его поползла улыбка узнавания:
– Никак Гай?
– Я! – захохотал легат. Обернувшись к Луцию, он оживленно проговорил: – Это Аррий Серторий Фирм! А это Кресцент, он был аквилифором в моем легионе! Вот так встреча!
– За это надо выпить! – решительно заявил Аррий.
– Пошли! – разбушевался Гай. – Я угощаю! Обнявшись, друзьяоднополчане скрылись за дверьми харчевни.
Луций хмыкнул.
– Я так понимаю, – протянул Бласий Созомен, – что ужин откладывается до завтрака?
– Или до обеда, – пробурчал Рубрий Эвпорион.
– Надо же комуто наставлять молодежь, – усмехнулся гладиатораукторат. – Ладно, ребята, оставляем коней здесь, и за мной – завалялась у меня пара денариев… Угощу вас здешней похлебкой – чорба называется. Даки туда фасоль кладут, перец и обжаренный свиной окорок.
– Ммм… – застонал Тиций Аристон. – Скорее давайте! Жрать же хочется!
– А еще, – с увлечением продолжал Луций, – у даков восхитительная сливовочка имеется! Они говорят «цуйка»!
– Цуйки мне! – заорал Бласий. – И чорбы!
Похохатывая, подчиненные Гая Антония Скавра спешились, привязали коней и направили стопы к ближайшей харчевне.
Ночевать им пришлось на конюшне, но аппетитная чорба и забористая цуйка сильно подняли тонус и скрасили действительность.
Утром Луция разбудили – двое незнакомых легионеров приволокли Гая.
– Ты будешь Луций Эльвий? – спросил левый.
– Я буду Луций Эльвий, – подтвердил гладиатор.
– Куда его? – осведомился правый, тряхнув трибуналатиклавия. Нечесаная голова перекатилась по пластинам торакса. Гай загреб ногой и промычал.
Луций поморщился