Четверо крутых парней, владеющих мастерством древнего боевого искусства ‘панкратион’, уходя от преследующей их банды наркоторговцев, попадают в Древний Рим.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
и всю шушеру – связных, наблюдателей, стражей! Понял?
– Приказ понял.
Презид отослал фрументария движением руки, прошлепал в парильню и разлегся на ложе, отогреваясь перед долгим холодным днем. Увы, гипокаустов на улицах Сармизегетузы не держали, там дули пронизывающие ветра, словно несущие изза гор снежное дыхание Борея.
Марций Турбон вытер потное лицо и вздохнул. Начиналось самое тягостное – ожидание.
Час проходил за часом, слипаясь в день, сползая в ночь. Презид лег пораньше, но долго ворочался, прежде чем уснуть. И снова было утро, а когда негреющее солнце вышло в зенит, по личным покоям наместника разнесся звук торопливых шагов. Марций Турбон напрягся, когда увидел пропыленного вестника с красным лицом, обдутым холодным ветром, и с выправкой старого вояки.
– Марк Ульпий Дазий приветствует тебя! – хрипло сказал вестник и понизил голос: – Оролес напал на Бендисдаву, презид!
– Ага! – вскричал Марций, торжествуя. – Благодарю тебя за эту новость, Марк! Ступай, отдохни.
Схватив маленькую бронзовую булаву, презид заколотил в гонг. Сейчас всё начнется, предвкушал он. Арестуем гада Публия Апулея, и потянется ниточка. И оборвется!
Заслышав шаги за спиной, Марций Турбон начал разворачиваться в кресле, готовясь отдать приказ, как вдруг страшный удар столкнул его в глубокий колодец темноты и боли, боли и забытья.
2
Деньги у Луция никогда не держались долго – получая тысячи сестерциев, он их тут же тратил, спуская на пиры и друзей. Хотя по характеру был прижимист и неприхотлив. Поэтому вскоре легат и его ликторы переехали из «Серебряного денария» на дешевый постоялый двор на окраине. Очень дешевый – это были два бревенчатых барака, а внутри постояльцев ждали парусиновые перегородки да лежаки на двоих – и не девочка ложилась с тобою рядом, а небритый мужикпереселенец, порядком подзабывший, что такое термы. Такие бараки на вилле сенатора Элия Антония строили для рабов… По соседству со «спальными корпусами» стояла длинная конюшня. Видно было, что ее строили еще в те времена, когда в окрестных лесах полно было незамиренных даков, и нападения случались едва ли не ежедневно, – стены конюшни были сложены из камня, сверху их перекрывали расколотые пополам бревна. Окошек не было, одни бойницы, а дверь сделали из толстых досок и укрепили с обеих сторон прибитыми крестнакрест брусьями. Крепость! И, судя по засевшим в стенах ржавым наконечникам стрел, крепость эту не раз пытались взять штурмом.
Оглядев крепко сбитые стойла, Гай протер своего коня пуком соломы и высыпал в кормушку с половину ведра овса. Сменил воду в поилке.
Внезапно света стало меньше – ктото загородил открытую дверь, став на пороге. У Гая сжалось сердце. Так и есть – свет застил Бласий Созомен, наглый и подлый римлянинполукровка. Видимо, в роду у него были мавры или нумидийцы, отсюда смуглинка в лице и широкий, приплюснутый нос. Рыжие космы, обрамлявшие это малосимпатичное лицо, гляделись дико – глаза ждали черных курчавых волос. Луция Бласий слушался, а вот легата за человека не считал, постоянно делал пакости, цеплялся по поводу и без. «А что ты мне сделаешь? – ухмылялся Бласий. – Папочке пожалуешься? Давайдавай. Скажи папуле, что плохой дядя отшлепал тебя по розовой попке! Гыгы!»
– Что я вижу! – воскликнул Бласий. – Трибунокто наш трудится не покладая рук!
– Чего тебе? – спросил Гай, сдерживаясь. – Я тебя трогаю?
Бласий насмешливо фыркнул:
– Попробовал бы ты меня тронуть! Тут тебе не Рим!
В конюшню заглянула скуластенькая молочница, ядреная девка из местных, и хихикнула, завидя Гая Антония, красного от стыда и злости. Это было последней каплей.
Легат медленно приблизился к Бласию. Он никогда раньше не дрался, никого еще не бил по лицу. Вспомнив Сергия, его великолепную уверенность в себе, Гай глубоко вдохнул.
– Бласий, – сказал он спокойным тоном, – ты мне надоел. Я тут подумал и решил, что пора тебе набить морду!
При этих словах у молочницы рот открылся от изумления. Бласий ошалел еще больше. Он смотрел на Гая, как сытый кот на мышку, что задумала улечься на его подстилку.
– Да ты спятил, трибунок! – все еще не верил Бласий тому, что услышал. – Ты это говоришь мне?!
– Тебе, – грозно ответил легат. – Сними меч. Он будет мешать.
Бласий Созомен имел славу первого кулачного бойца в Субуре, и затея сенаторского сынка его забавляла. Скуластоносатое лицо расплылось в самодовольной ухмылке.
– Ну что ж. Сделаю, как ты велишь, – глумливо усмехнулся Бласий и, расстегнув перевязь с ножнами, небрежно швырнул ее на пол. – Выйдем!
Гай Антоний Скавр решительно пошагал к выходу. Он понимал, что Бласий не изза тесноты предлагает выйти, рыжему нужны зрители.
