Четверо крутых парней, владеющих мастерством древнего боевого искусства ‘панкратион’, уходя от преследующей их банды наркоторговцев, попадают в Древний Рим.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
латрункулов шел быстро, набитой тропой – снег слежался, укатанный ветром. Луций бы и шибче погонял подчиненных, да только ехали они не налегке – каждый вел за собой лошадь, навьюченную либо кожаными мешками с зерном, либо какой иной тарой – с брынзой, завернутой в сырые рогожи, с подкопченным мясом, мукой, с сыром, с соленой рыбой, с салом. Отдельно везли бурдюки с вином. Хорошо разжились разбойнички, пограбили – будь здоров!
Всадников было больше сотни. На каждом – широкие кожаные штаны, сшитые, словно по моде сороковых годов двадцатого века, рубахи из холстаровнины с вышивками на косых воротах и безрукавки из козьих шкур мехом наружу. Обувка была разной – кто штаны свои в сапоги заправил, в длинные сапоги на толстых подошвах, прошитых смолеными нитками, а кто на степной манер – в войлочные башмаки с длинными ремнями, прикручивавшими штанины к голеням шестью оборотами до колена. У всех на головах плоские колпакиподшлемники из меха.
Сзади к седлам приторочены плащи из бобровых или иных шкурок. С левого бока – мечи. Перевязь короткая, чтобы оружие не болталось, не путалось, когда придет нужда спрыгнуть с коня. Колчаны с тремя десятками стрел, два лука со спущенными тетивами – все это собрано в налучья на своих перевязях и приторочено к седлам. А круглые щиты – за спинами на длинных ремнях. Щиты крепкие, точенные из цельного вяза толщиной в три пальца, обиты грубой кожей бычьей хребтины, вываренной в воске. Края окованы железом, по полю набиты железные бляхи. Крепкие щиты, но тяжеловатые.
На стоянках латрункулы не доставали преторианцев – то ли опасались, то ли приказ имели – не трогать.
К вечеру второго дня пересекли по льду Хиерас, на четвертый вышли к берегу Пирета. Река лежала, как широкая дорога, белая и гладкая, и замерзшая суша от замерзшей воды отгораживалась лишь густой полосой тростника, торчащего из снега. И потянулась степь – бескрайняя и безрадостная Пустыня гетов, стерильно белая, стелящаяся за горизонт и словно отражающаяся в мутном зеркале неба сплошной блеклой гладью. И что такое сотня головорезов на просторах зимней степи? Несерьезные чаинки, оброненные в снег, заблудившиеся муравьишки. Но это, если глядеть с небес, равнодушно и вчуже, а вот Сергия со товарищи эти воинственные дяди обступали плотно, пялились, скалились, похохатывали, предвкушая скорое зрелище, отпускали плоские шуточки и сами же кисли от смеха, строили преторианцам рожи, делали вид, что вотвот продырявят копьем, – и радостно ржали.
– Как мы им скрасили жизнь, – улыбнулся Искандер.
– Но до чего ж тупы, мама дорогая! – вздохнул Эдик. – Хотите загадку? Скачут два табуна – один везет, другой едет. Что это? Подсказку дать или сами догадаетесь?
– Один ты, что ли, такой умный? – проворчал Гефестай.
Тзана ехала и помалкивала – уж слишком много глаз следило за нею, глаз, налитых кровью и похотью. Оружие преторианцы сдали, рассталась с мечом и девушка, но кинжальчик в потайных ножнах она сберегла. Пока серьезной надобности в нем не случалось, но кто их знает, этих латрункулов, позабывших законы родных племен?
Солнца видно не было, тускло светился весь небосвод, и время можно было определить лишь весьма условно. Приблизительно после полудня на горизонте закурились серые дымы – это было первым предвестьем близости жилья. Латрункулы сразу оживились, а Луций обернулся к Сергию и сказал:
– Memento mori!
Лобанов холодно глянул на гладиатора – и отвернулся. Чанба горестно вздохнул.
– Что ж тут поделаешь, Луцик, – сказал он с нарочитой печалью, – все мы смертны… Главное, будь мужественным и стойко прими неизбежное. И не переживай ты так! Мы уже простили тебе все обиды, так что покойся с миром. Кстати! – воскликнул он, не обращая внимания на лицо Эльвия, искаженное злобой, и повернулся в седле к Сергию: – А ты в курсе, какое сегодня число?
– Канун январских календ! – осклабился Лобанов.
– С наступающим! Тзаночка, с новым годом тебя, с новым счастьем!
Подняв себе настроение, Чанба запел во весь голос порусски:
– «Степь да степь кругоом! Путь далек лежиит!»
– Не ори, – поморщился Искандер.
– Я не ору, – с достоинством ответил Чанба, – я пою!
– Чтобы петь, мало иметь голос, необходим еще и музыкальный слух.
– Он у меня абсолютный!
– Боюсь, тебя обманули – по твоим ушам, Эдуард, задумчиво прошлись три медведя.
– Молчи, зануда!
И Чанба снова завёл про ямщика. Латрункулы заслушались. Один из них, бородатый молодчик с бельмом на глазу, поинтересовался у Сергия на ломаном латинском:
– Обо что он делать пение?
– О глухая степь, – любезно ответил Лобанов. – Ехать такой, как ты, ехать, попадать в буран и замерзать на хрен.
– Ух ты… – сказал
