Рим. Тетралогия

их консул, – у голодных прыти больше.
– По коням!
Ближе к полудню отряд выехал к большому каналу, протянувшемуся на мили. Это был именно канал – прямой, глубокий, обложенный каменными глыбами. Канал вливался в каскад водохранилищ, тоже превеликих размеров. А затем показалась Анурадхапура. Это был огромный город, куда больше и Рима, и Чанъаня. С четырех сторон его прикрывали стены с башнями, и каждая из этих стен протягивалась на шестнадцать миль.
За зубцами клубилась пышная зелень и блестела черепица крыш, но куда выше поднимались дагобы, вздымаясь на двести локтей.
В каждой из крепостных стен имелись ворота. Отряд въехал в город через Западные.
На улицах города было людно, в толпе на каждом шагу попадались монахи, приветствующие И Вана, собрата по вере.
– Что скажешь, Ваня? – спросил Сергий. – Бывал здесь?
– В молодости посещал здешние монастыри…
– К чему нам монастыри? – завелся Гефестай, но И Ван не сник, как обычно, под напором более сильного.
– Послушай лучше, – парировал он. – Махана скрылся за стенами дворца, а дворец раджи находится во внутреннем городе, там же, где и монастыри. Рядом с дворцом стоит Абхаягири, его выстроили для монахов, изгнанных из Махавшары за ересь…
– При чем тут это? – возвысил голос Гефестай.
– А при том! – не сдавался расхрабрившийся И Ван. – В монастыре Абхаягири проживают несколько тысяч монахов, и туда подается вода – для питья и омовения. Чтобы ее хватило, выкопано несколько огромных водохранилищ, самое большое из них – Эт Покуна – подводит воду к монастырю и, отдельно, во дворец, по подземному каналу…
– Ага! – смекнул консул. – И широк тот канал?
– Нуу… Локтя четыре будет. Только там решетки…
– Выломаю! – пообещал Гефестай, загораясь. – Веди нас, Ванька!
Взбодрившись, И Ван направил коня вдоль по улице.
Вокруг поднимались дома в одиндва этажа, по тяжелым аркадам проходил водопровод, подпитывая живительной влагой сады и парки. Улицы были распланированы грамотно, как в Лояне или в Антиохии, и порою на них выходили не только лавки, но и больницы, гостиницы, школы.
За громадой Медного дворца, выстроенного в девять этажей, открылся внутренний город.
– Припрячьте оружие, а ты, Тзана, прикрой лицо и грудь, – распорядился И Ван. – Я поведу вас в монастырь Абхаягири как гостей и посланцев.
Сергий напустил на себя выражение кротости и покорности судьбе. Консул глянул на него, попытался повторить его мимику, и фыркнул, морщась и передергиваясь.
– Это ненадолго, сиятельный, – смиренно заметил Лобанов.
Публий снова фыркнул и сжал губы.
Стража в воротах заупрямилась было, но И Ван все бубнил и бубнил, занудно взывая к Просветленному, и воины сдались. Отступили в стороны и отвели копья, подозрительно зыркая на странных паломников.
Могучим усилием воли Гефестаю удалосьтаки изобразить на лице отрешенность от земного.
– Ом мани падме хум… – басил он себе под нос. – Омм… Омм…
Во внутреннем городе монахов было еще больше. Могучие купола огромных дагоб отбрасывали округлые тени, осеняя храмы и дворцы.
Монастырь Абхаягири был заключен в великолепную ограду из каменных слонов, высеченных в полный рост. Стройные ряды исполинов стояли, задрав хоботы, и словно возносили хвалу Просветленному.
Удивительной компании, составленной из ханьцев и римлян, никто в монастыре не удивился. Приняли их радушно – младшие монахи увели коней, а «пилигримов» проводили к кельям, выстроенным в стиле панкаваса и сгруппированным по пять комнат, огороженных общей стеной. В центре находилась главная комната, где хранилась библиотека и проживал гуру, а по углам имелись еще четыре помещения, каждое на троих учеников.
Устроены монахи были с комфортом, недостижимым даже в Риме – в кельи подавалась и холодная очищенная, и горячая вода, имелся туалет, действовала канализация. Вскоре явился служка, еле удерживающий поднос с грудой фруктов. Поклонившись, он поставил угощение на низенький столик в углу.
– Даа… – протянул консул, оглядывая оштукатуренные стены. – Неплохо устроились твои собратья, И Ван…
Буддист скромно потупился.
– И где тут канал? – приступил к делу Гефестай. – Показывай!
И Ван вздохнул. Сергий прекрасно его понимал – не лежала у буддиста душа к насилию. Однако «Ване» хватило ума понять – ненасильственным путем Давашфари от бесчестья, а то и от смерти не уберечь. Как бы он ни спорил с римлянами, а идеи гуманизма давалитаки всходы в его душе. От этого трещала такая ясная и понятная, милая сердцу вселенная, взращенная годами медитаций, устоявшаяся в богословских дискуссиях… и до того неживая, сухая, бумажная, что порою страх брал И Вана