Четверо крутых парней, владеющих мастерством древнего боевого искусства ‘панкратион’, уходя от преследующей их банды наркоторговцев, попадают в Древний Рим.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
Великолепие ярких и чистых красок было неисчерпаемо, а разнообразие форм поражало богатством и буйством. Подводная красота могла бы показаться кричащей, чрезмерной, не будь она естественной.
– А рыбы! – восклицал консул. – Рыбы каковы! Оо… Юпитер и Фортуна!
Да уж, обитатели рифов не отставали от кораллов, отличаясь от их закаменелых форм только живостью движений, то суетливых, то плавноразмеренных. Вот яркоалая рыбешка в белую крапинку. Вот лимонножелтая в черносинюю полоску. Вот пурпурные, оранжевые, зеленые, голубые, белые и черные рыбешки, рыбы и рыбины, вроде мурены, пятнистой, аки леопард.
Вдруг поверху скользнула тень, и в поле зрения Сергия оказалась синяя акула в десять локтей длиною, с острым рылом, изящным телом и большими холодными глазами. Поганая рыба почти не шевелила хвостом, небрежно догоняя ходкий шачуань. Жаберные щели открывались плавно и спокойно – акула будто зевала, расслабленно и мирно, но круглый глаз смотрел зло, с ледяной равнодушной жестокостью. Попадись ей только на зубок…
Неприятная «тень моря» замутила воспоминания, породила в Лобанове смутную тревогу и опасения, оснований для коих, вроде бы, и не существовало.
– Вот сволочь зубастая… – проворчал он.
Ничего… Это просто отходят последние страхи, выветриваются из души, отравляя нечистой эманацией думы. Пройдет…
Процветающий порт Береника, расположенный в красивом заливе у входа в канал АмнисТраянас, встретил шачуань шумом и гамом, криками верблюдов и бранью отвязных мореходов.
– Как сладостен напев родных речений! – ухмыльнулся Эдик, не поднимаясь с мягкой скатки каната.
А в дымке уже проступали стройные колоннады и арки, зеленым плюмажем трепетали пальмы.
К «Чжэньданю» подплыл десятивесельный миопарон, на палубе которого топталась целая свора чиновников, жадных до чужого добра.
– Чей корабль? – резко спросил надменный магистрат, завернутый в пожелтевшую от пота тогу.
– Мой, – спокойно ответил консул, опираясь о планширь.
– Мой – это чей?
– Я – римский гражданин, – попрежнему спокойно звучал ответ. – Публий Дасумий Рустик, сенатор и консуляр. Принцепс Адриан посылал меня в страну серов, ныне я возвращаюсь в Рим. Еще будут вопросы?
Чиновники на глазах усохли и завяли…
Устье канала, прорытого между морем и Нилом, впечатляло, распахиваясь на ширину сотни шагов. Вода нестерпимо сверкала под солнцем, а оба берега укатывались ровными пустошами на север и на юг.
Северный ветер помогал шачуаню двигаться шустрее, и вскоре доски корабля окунулись в мутный Нил, вынесший корабль через Канобское устье во Внутреннее море. «Наше море», как говаривали заносчивые римляне. И попробуй поспорь с ними, когда земли империи окружили этот водоем со всех сторон. Римляне выжили с его берегов всех конкурентов, и ныне квириты полновластно хозяйничали на суше и на море! И правильно делают, – подумал Сергий с улыбкой.
Ближе к вечеру показалась Александрия. Колоссальный маяк на Фаросе уже изливал свет, призывая мореходов и указывая безопасный путь между скалами и рифами.
В сентябрьские иды, в разгар Римских игр, шачуань отшвартовался в Царской гавани.
Сергий заметил, как рвался консул сойти на берег, дабы сыскать цирюльника, обзавестись нормальной туникой и тогой и вернуть хотя бы внешность истинного квирита, изголодавшегося по всему римскому, родному и полузабытому в чужой дали. Однако Публий задержался и сказал:
– Что будем делать с драгоценным грузом?
Сергий подумал, и сказал:
– Я предлагаю продать его, а выручку поделить поровну.
Ликторы радостно переглянулись – онито консульского звания не имели, и что им светило по возвращении? Полунищая жизнь на последнем этаже задрипанной инсулы?
Консул кивнул.
– Ты прав, принцип. Тогда и я внесу свой вклад.
С этими словами Публий достал заветный мешочек, затаренный (Эдик говорил: «Затыренный») драгоценными каменьями синхальского раджи.
Гефестай крякнул.
– Вот это понашему, – сказал он и добавил свой мешок.
Искандер с друзьями повторил его широкий жест.
– И мое приданое, – решительно заявила Давашфари, – его тоже надо посчитать! И поделить.
Гефестай посмотрел на нее влюбленными глазами, а взволнованный Юй Цзи сказал:
– Никогда, за вся моя жизнь, я не иметь столько товарищи и друзья!
– Моя твоя понимай! – ухмыльнулся Чанба.
Юй Цзи с «Чань Бо», как люди, расположенные к куплепродаже, каждый божий день таскали на рынок фарфор и шелк. Товар их пользовался бешеным спросом, за него платили золотом, не скупясь, ибо он того стоил.
Через неделю трюмы шачуаня опустели, зато золото и каменья, превращенные
