Четверо крутых парней, владеющих мастерством древнего боевого искусства ‘панкратион’, уходя от преследующей их банды наркоторговцев, попадают в Древний Рим.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
их нашими друзьями!
– Клянусь Юпитером! – захохотал Квиет. – Мне нравится это дело!
– Клянусь сандалиями Зевса, – послышался сдержанный голос Леонтиска от дверей, – мне тоже!
Консуляры внимательно посмотрели на эллина, переглянулись.
– Ты нам подходишь! – вынес вердикт Нигрин. – Собирайся тогда, и едем!
– Куда? – уточнил Леонтиск, расцветая на глазах.
– В Рим!
5
Выйдя к порту Питиунта, Лобанов понял, что его понятия об античном времени требуют поправки. В гавани, прикрытой двумя молами с башнями, стоял под погрузкой всего один корабль. Но какой! Огромный многопарусный зерновоз – ситагога, возвышался над пристанью. Метров шестьдесят в длину, прикинул Лобанов, в ширину свыше четверти того. Покойным полукругом возносилась его корма, выставляя золотой изгибхениск. Задирался и нос, неся с обеих сторон изображение богини Исиды.
По четырем трапам топотали рабы, сгибаясь под тяжестью амфор с зерном. Такая громада спокойно примет в трюмы тыщи две тонн! Да ну, больше!
– Ни хрена себе! – впечатлился Гефестай. – Вот это я понимаю – корыто!
– Нам не сюда, – оборвал его речь Волтацилий Пилут. – В военную гавань, быстро!
Четверо гладиаторов подхватили багаж сиятельного Гая Нигрина и понеслись в военную гавань. Там стояла декирема… Как описать ее? С виду она была похожа на обычную трирему, только вдвое больше ее. Мощный корпус вытягивался на семьдесят метров вдоль и на двадцать метров поперек. Борт возвышался над водою метра на три, по всей длине его прострачивали лючкискалмы для двух рядов гигантских весел – каждое метров в семнадцать. Гребли им впятером, а всего гребцов требовалось семьсот человек! А три высоченные мачты?! А двенадцать баллист и катапульт?! А четыре башенкитурриты для стрелков?
– Крейсер! – оценил Искандер.
– Линкор! – поправил Эдик.
– Это декирема, – вмешался в разговор Волтацилий Пилут. – Заносите вещи! Сиятельный разместился в диаэте, это на корме, третья дверь справа! И живее давайте!
Лобанов поднялся на обширную палубу и прошел на корму. Там, возле надстройкидиаэты стояли четверо. Одного из них Сергей узнал сразу, это был Нигрин, остальных он видел впервые. А скажи ему тогда, как туго переплетутся нити судеб его и этой четверки, так не поверил бы ни за что…
1
Остия, Рим
Море спокойно голубело, словно умасленное. Ветерок еле задувал, и декирема шла на веслах – огромные дерева переносились по воздуху, взблескивая мокрыми лопастями, погружались в прозрачный аквамарин пологих волн и мощно загребали бурлящую, пенную воду. Изумительная равнобежность, почти музыкальная синхронность гребли завораживала.
Лобанов стоял у фальшборта и бездумно следил то за ритмическим возвратнопоступательным движением весел, то за восходященисходящим кружением чаек в линялой лазури. А впереди, прямо по курсу, зеленела и синела земля. Декирема поднималась и опускалась на мелкой волнишке, и чудилось, будто сам берег колышется, попадая в размеренный такт вечной любовной игры воды и суши.
– Любуешься?
Лобанов оглянулся. Позади стоял босой Эдик в набедренной повязке и щурился на солнце.
– Загораешь? – в тон ему спросил Сергей.
– Ага!
– Надо тебе обрывком леопардовой шкуры разжиться, – присоветовал Лобанов.
– Зачем? – озадачился Эдик.
– А помнишь, в чем ты шлялся по санаторию?
– Аа…
Эдик погрустнел маленько. Подошел к борту, послушал скрипучие и плещущие рулады, издаваемые кораблем, и цвиркнул слюной в море, словно отрекаясь от прошлого.
– Прибываем, говорят, – подошел Гефестай. – И чего там, на берегу? Брундизий?
– Двойку тебе по географии! – с удовольствием вывел Эдик. – В Остию следуем!
Сын Ярная лениво отмахнулся:
– Да мне по фигу, лишь бы опять на твердую землю! Надоело мне это ваше качание хуже горькой редьки!
– Ваше! – возмутился Эдик. – А кто стонал: «Под парусами хочу, под парусами!»
– Мы не под парусами, – пробурчал Гефестай, – мы – на веслах!
– Скоро уже… – прищурился Лобанов. – Вон, забелело чтото… Остия!
– Подгребаем, значить! – удовлетворенно подытожил Гефестай.
Остия была городомстотысячником, по размеру она уступала лишь Риму да Капуе. Еще бы! Главный порт, «уста Рима»!
Сощурившись, Лобанов огляделся. По правую руку он увидел башню остийского маякафаруса; ближе к городу, на холме, высился громадный храм Нептуна, отливавший белоснежным мрамором. Крышу храма попирали четыре бронзовых слона, запряженные в квадригу морского бога. Городпорт защищала мощная внешняя стена с крепкими воротами, фланкированными сигнальными
