Четверо крутых парней, владеющих мастерством древнего боевого искусства ‘панкратион’, уходя от преследующей их банды наркоторговцев, попадают в Древний Рим.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
Соскучились!
К деревьям были привязаны две лошади, Киклоп отвязал чалого и подвел:
– Залезай!
Сергей вскочил в седло и поднял руку, прощаясь с Киклопом. Он терпеть не мог спешки, когда все на бегу, все второпях, а что делать? Жизнь такая!
– Ну, пока, Киклоп! Береги Авидию!
– Vale!
Глухая ночь окутала Рим, но город спал плохо – ворочался, возжигал огни на холмах своих, посматривал на всадников черными провалами незастекленных окон.
С трудом размотав клубок перепутанных улочек, Лобанов выехал на Альта Семита, к своей инсуле.
Привязав лошадь к решетке ворот, он поднялся на тер. расу второго этажа и постучал в дверь. Открыли чуть ли не сразу. В щель просунулась голова Эдика, взлохмаченная, с перьями в волосах.
– Привет! – сонно сказала голова.
– Почему не интересуешься, кто пришел? – строго сказал Лобанов.
– Ха! Будто я твой стук не отличу! Чего стоишь? Проходи, шлюндра!
Красться Сергей не стал, заглянул в кубикулу с Гефестаем и Искандером и громко сказал:
– Подъем!
Гефестай поднялся медведем, потянулся, сипя от натуги, и выдохнул.
– Чего так рано? – спросил сердито Искандер.
Сжато изложив события последнего дня, Лобанов скомандовал:
– По коням!
Одолжив у Прима на конюшне трех свежих лошадей, двух гнедых и одну чалую, Эдик, Искандер и Гефестай присоединились к Сергею.
…Был тот час, когда колеса телег, ошиненные бронзовыми накладками, уже отгремели свое, унялись выпивохи, и весь остаток ночи город спал крепким, похожим на обморок, сном. Подковы звонко грюкали по каменным плитам мостовой, множественное эхо гуляло дробным стаккато. Свежий ветерок поддувал с моря, сгоняя с улиц миазмы от миллионов выдохов, испарений Большой клоаки,
запаха перегара, горелого масла, пропотевших тог.
Небо на востоке серело помаленьку, смутно очерчивая гребень Альбанской горы. Звезды меркли, уступая место желтому карлику по имени Солнце.
2
Половину ночи Сикст сын Пастора, епископ епископов, провел в молитвах. Он был очень зол и растерян и не знал, как ему быть. Этот святой… Братья должны не понять, не доказать себе истинность или ложность жития Спасителя, а вплавить в сердце, в печень, в кровь веру в него! Иисус – это божественный символ, и паства должна веровать, веровать слепо и нерассуждающе, и так, как указывает он, Сикст! Ибо он прав, и его символ веры единственно правильный и праведный! Да и разве он для себя старается? Ему надо так мало от жизни! Все его умения, все силы отдаются на устроение Святой Церкви, на преумножение славы ея, на возвышение ея и распространение по Ойкумене! Ибо множество душ заблудших не восприяли Благую Весть и не ведают, как им спастись, как выйти из тьмы на свет!
И этот варвар в штанах, что клеймил его… Его! Сикст замычал от сдерживаемых чувств. Убить! Убить лжепророка! Но как? Чьими руками очистить Церковь от разрушительных бед, кои предвещаются сомнениями?
Сикст огладил белую тунику. Нечистая кровь убиенного «святого» не должна запятнать эти покровы…
Тихий стук прервал размышления. Сикст проворно засеменил к двери и отпер ее.
– Можно, рабби?
– робко спросил гигант Киклоп.
– Входи, сын мой! – ласково сказал Сикст. – Что привело тебя ко мне в такой час?
– Хочу исповедаться, – пробубнил Киклоп.
– Садись, садись! – засуетился Сикст.
Киклоп неловко присел на лежак. Лежак жалобно заскрипел.
– А все, что скажу, останется тайной? – робко осведомился великан.
– А как же! – мягко проворковал Сикст. – Тайна исповеди неразглашаема! Все, что будет сказано тобой, навеки канет в сердце мое!
Успокоенный Киклоп кивнул и заговорил:
– Я много лет служу у Гая Авидия Нигрина и был верен ему. Я обязан жизнью ему и отдаю долг… Долг мне не в тягость, я живу в достатке и покое. Но… – германец замялся. – Хозяин затеял недоброе дело… В общем… Эх, не о том я! Просто… хм… хозяин послал гонца в Аквитанию, по тому самому делу нехорошему… А я рассказал об этом Сергию! И вот святой погнался за гонцом… А я, выходит, предал Авидия? Вот, что мучит меня и не дает покоя!
Сикст постарался скрыть свою радость и сказал прочувствованно:
– То не грех, сын мой, если дело недоброе, затеянное Авидием, грозит гибелью хоть одному человеку!
– Грозит, грозит! – закивал лохматой башкой Киклоп. – И не одному!
– Тогда ты правильно исполнил долг свой! Ибо предательство во имя спасения есть предупреждение беды и убережение от смерти! Я снимаю грехи с души твоей. Ступай с миром!
Киклоп расцвел.
– Спасибо, рабби! – облегченно выдохнул он и удалился,
