Рисунки на крови

отец сказал ему, что он не заслуживает больше стоять прямо, потому что он не мужчина.

Мистер Генри верил этому семьдесят лет. Но то, как встретились губы этих двух красивых мальчиков, как на мгновение соприкоснулись кончики языков, напомнило ему о том, как сладко было в дюнах целовать соленый рот этого существа с золотой кожей, хотя он и знал, что если отец застукает их за поцелуем, то убьет обоих. А теперь они могут целоваться на людях, когда хотят с беспечностью обычной влюбленной молодой, пары. Жаль, что он не родился в такое время или что ему не хватило смелости помочь такому времени наступить.

Тревор увидел, что старик смотрит прямо на него. Покраснев до корней волос, он, отчаянно хмурясь, вернулся к своему блокноту. Но даже начав рисовать, он все еще чувствовал взгляд этих

выцветших глаз. Все равно его уже тошнит от этого места, пропитанного вонью сала и вываренной кофейной гущи, от этих бесконечно вращающихся вентиляторов, что издают громкий мерный храп, но не охлаждают воздуха.

Тревор встал, оставив на столе щедрые чаевые, так чтобы в его чашку не забывали доливать кофе, когда он придет сюда в следующий раз, и, выходя из столовой, наградил старика вежливым, но сардоническим— как он полагал— кивком. К его удивлению, старик улыбнулся и кивнул в ответ.

Тревор поразмышлял, не поехать ли ему перед тем, как возвращаться домой, по Дороге Сгоревшей Церкви на кладбище, но решил, что не стоит. Когда он был там утром в воскресенье, могила его семьи показалась ему слишком мирной, слишком законченной. Ответов в ней нет, только распадающиеся кости. Ответы ждут в доме, в его гниении и сырости, в его пятнах крови двадцатилетней давности, в его разбитых зеркалах.

А также, быть может, в его странной растительной чувственности, в роскоши его зеленого винограда, змеящегося в разбитые окна; в том, что он становится домом им с Захом в большей мере, чем он был домом одному Тревору; в смене окутанных тенями дней и потных ночей, которые, кажется, могут длиться вечно, хотя оба они знают, что это невозможно; даже в галактиках пыли, что кружили после полудня, будто опускающиеся на саксофон золотые ноты, там, в Птичьей стране.

Припарковав машину у стены дома, Тревор вошел внутрь, достал из холодильника коку. Он пил ее, стоя посреди кухни, глядя на вещи Заха на столе. Зах, похоже, избрал ее своей комнатой и незаметно оккупировал. Его клейкие бумажки топорщились по краю стола безумной желтой бахромой. На холодильник он налепил наклейку “К ЧЕРТУ ТЕХ, КТО НЕ ПОНИМАЕТ ШУТОК”. Его лэптоп, конечно, дорогая машина, стоял на самом виду: будто Зах доверял дому сохранить его от воров или другого

вреда Тревор лениво вспомнил, как вчера ночью Зах взломал систему электрокомпании, залез в нее с ловкостью фокусника, словно кто угодно может набрать номер и когда пожелает просмотреть счета целого города. Какое дурацкое ребячество, думал Тревор. Какой поразительный гений.

Но это напомнило ему о том, как на кухне внезапно вспыхнул свет, погас, потом снова зажегся — а никто из них и близко к выключателю не подходил. А это напомнило ему о порванном рассказе. “Происшествие в Птичьей стране”. Допив коку, Тревор медленно прошел через коридор, миновал спальни, толкнул дверь в студию. Свет здесь был прозрачным, зеленым и чистым, каким бывает только в середине летнего дня. Тревор провел пальцами по испещренной царапинами поверхности чертежного стола, долго глядел на прикрепленные к стене рисунки.

Потом, сам не зная, что собирается это сделать, выбросил вперед руки и сорвал два рисунка и вдруг принялся рвать их на мелкие клочья. Бумага крошилась под руками, сухая, хрупкая, беспомощная. Уничтожать рисунки было для него табу — почти таким же жестким, как и убийство. Ощущение было сильным, пьянящим.

— КАК ТЕБЕ ЭТО НРАВИТСЯ? — проорал он пустой комнате. — ТЕБЕ НРАВИТСЯ, КОГДА ТЕБЯ РВУТ НА КУСКИ? МОЖЕТ, ТЕБЕ УЖЕ ВСЕ РАВНО?

Ответом ему стала оглушительная тишина. Последние частицы бумаги просеялись у него меж пальцев. Внезапно на Тревора навалилась огромная усталость.

Вернувшись в свою спальню, он прилег на матрас. Свет в его детской комнате был сумеречным, скорее синим, чем зеленым, — кудзу затянул окна, как плотные шторы. Скомканное покрывало и подушка были пропитаны уникальным коктейлем запахов его и Заха, новый запах, который не существовал во Вселенной до вчерашнего утра, запах, составленный отчасти из мускуса, отчасти из пряных трав, отчасти из соли.

Он коснулся своего пениса. Кожа казалась натянутой, нежной, почти натертой. То, что они проделывали с Захом… он раньше даже вообразить себе такого не мог. Ему понравилась их обостренная обнаженная физическая близость, ощущение полного