Искусство — это не зеркало, а молоток. Возможно, тот молоток, которым много лет назад раскроил обезумевший художник черепа своей жене и младшему сынишке… Прошли годы — и теперь чудом уцелевший старший сын убийцы возвращается… Домой? Нет. В дом. В затерянный в южной глуши дом, где по-прежнему живет нечто, отнявшее разум у его отца и жизнь у его близких. В дом, откуда он намерен любой ценой — если надо, ценой собственной жизни — уйти в мир кровавых и безжалостных отцовских фантазий. Уйти в мир, где можно взглянуть в глаза мертвых и в лицо Тьмы. Не сразиться. Только взглянуть. Только спросить: `зачем?..`
Авторы: Поппи Брайт
спины. Подушечки пальцев тут же стали влажными от пота. Он поднес пальцы ко рту, ощутил на языке соль.
— Хочешь кое-куда пойти? — прошептал ему на ухо Зах.
Тревор кивнул.
Зах потянул его за дверь, повел по темному проходу, в крохотный, скудно освещенный туалет. Захлопнув дверь, они привалились к ней, лапая и сжимая, царапая друг друга и целуясь как сумасшедшие. Потом Тревор оказался на коленях на цементном полу, лизал живот Заху, зубами стягивал с него леггинсы, потом сжал тазобедренные кости Заха, как ручки.
Потребовалось всего девяносто секунд.
— О, Трев! — выдохнул, кончая, Зах. — О Господи, как нужно было, спасибо тебе, спасибо тебе…
— Не за что. — Тревор отер рот тыльной стороной ладони. — какая же ты рок-звезда без минета за сценой?
В дверь постучали.
Тревор почувствовал, как напряглось тело Заха, и поднялся на ноги. Натягивая леггинсы, Зах отступил на шаг от двери.
— Кто там?
— Мы! — ответил глуповатый хор голосов. Зах открыл дверь. В проходе с глуповато-смущенным видом стояли Терри, его подружка Виктория, Эр Джи и Кальвин.
— Извините, — начал Кальвин, — но перерыв почти закончен, и. мы подумали, что вы захотите немного вот этих.
Он протянул целлофановый пакетик, до половины полный грибами. Грибы были светло-коричневые в переливчато-синих пятнах — псилоцибин, — и от них шел крошащийся рассыпающийся земляной запах.
Тревор увидел, как рука Заха поднимается, потом Зах неуверенно оглянулся на Тревора.
— Я вообще-то грибы люблю. Ты их пробовал?
Тревор покачал головой.
— Ну… идей всяких от ни. полно, это уж точно. — Зах поглядел на Тревора, потом на пакет. — А на потом немного взять можно?
Кальвин отвел пакет.
— Немного можешь купить. Я не намерен их отдавать за так тем, кто не собирается с нами закидываться.
Взгляд Заха встретился со взглядом Кальвина. Хотя этих двоих, вероятнее всего, тянет друг к другу, сообразил вдруг Тревор, то, что здесь происходит, не исчерпывается влечением. Это было как если бы они понимали друг друга, как понимают друг друга две особи одного вида, особенно если это хищники.
— Идет. — Зах вытащил горсть двадцаток. — Сколько?
— Ну… а какого черта! — Терри, Эр Джи и Виктория — все уставились на Кальвина с упреком, стоило ему заговорить о деньгах. — .А, плевать! Просто бери горсть.
Запуская руку в пакет, Зах почти смеялся.
— Спасибо, Кальвин. Это действительно мило с твоей стороны.
Если бы взглядом можно было убить, в коридорчике, без сомнения, лежало бы два трупа, но на ином уровне они явно наслаждались ситуацией. Два последних дня Тревор провел, ныряя в личность Заха как в незнакомую реку, жадно давая ей захлестнуть себя, подчиняясь ее течениям. Теперь он начал догадываться, что у этой реки есть тайные притоки и странные глубокие омуты, которые он, возможно, даже вообразить себе не сможет.
Завернув грибы в кусок туалетной бумаги, Зах отдал их на хранение Тревору. Тот запихнул сверточек поглубже в карман, потом вытер пальцы о футболку. Он вовсе не был уверен в том, станет ли он есть эти гадкого вида штуки. Бобби любил галлюциногены, но отказался от них вскоре после того, как перестал рисовать. И Крамб принимал все и всяческие наркотики, хотя в недавнем интервью “Комикс джорнел” заявил, что они повлияли на его манеру рисования.
Но о чем думал Тревор раньше? Подстегивание сознания кофеином помогало ему бродить по краям его прошлого, но в сердце его он еще не проник. Может, пора начать изменять биохимию мозга, обнажить сами его клетки. Может, тогда он узнает достаточно, чтобы, если Заху придется уехать, он сам мог уехать вместе с ним.
Второе отделение “Гамбоу” начала с трсш-версии старой кажун-песни “Бумага у меня в башмаке”. Зах выкрикивал какие знал слова поверх грома гитар и барабанов, то, чего не помнил, придумывал на ходу, ухмыляясь во весь рот меж автоматных очередей строк. Живя в Новом Орлеане, он терпеть не мог даже звуков музыки кажун., но петь эту песню здесь — словно снова вернуться домой.
Зал танцевал вовсю. Со сцены танцующие казались сплошной качающейся массой голов, размахивающих рук, закинувшихся блаженством лиц. Зах заметил, что красивый рыжеволосый мальчик по-прежнему в центре первого ряда, но теперь он переключился на Кальвина. Гитарист все встречался с ним глазами, играл на него. Мальчишка танцевал так, что его белая футболка стала прозрачной от пота. Сквозь промокший хлопок Заху видны были розовые точки его сосков.
Вот видишь, хотелось ему сказать Кальвину, ты красавчик, у тебя сногсшибательный успех, у тебя есть наркотики, ты играешь крутую гитару. Ты не смог бы уехать
