Искусство — это не зеркало, а молоток. Возможно, тот молоток, которым много лет назад раскроил обезумевший художник черепа своей жене и младшему сынишке… Прошли годы — и теперь чудом уцелевший старший сын убийцы возвращается… Домой? Нет. В дом. В затерянный в южной глуши дом, где по-прежнему живет нечто, отнявшее разум у его отца и жизнь у его близких. В дом, откуда он намерен любой ценой — если надо, ценой собственной жизни — уйти в мир кровавых и безжалостных отцовских фантазий. Уйти в мир, где можно взглянуть в глаза мертвых и в лицо Тьмы. Не сразиться. Только взглянуть. Только спросить: `зачем?..`
Авторы: Поппи Брайт
глазами череп.
Проведя рукой по щетине на голове, она вдохнула сумерки Французского квартала и еще на одну ночь простилась с мисс Ли. Теперь она была Эдди Сунг: вечера принадлежали ей одной.
Газовые фонари только-только загорались, их мягкий желтоватый свет уже моргал на каждом углу. Она подумала, не остановиться ли ей выпить пива и съесть дюжину устриц в какой-нибудь закусочной. Их солоноватый морской вкус всегда изгонял изо рта привкус дневных фальшивых улыбок. Но нет, решила она, она пойдет домой и проверит почту и автоответчик, потом, может, позвонит Заху, чтобы узнать, не хочется ли ему устриц. Устрицы считаются афродизиаком; может, и на нем они скажутся.
Ну да. Так ей и повезет.
Эдди позволила себе унылый смешок и двинулась через квартал в сторону дома.
5
Зах уже швырял последние из своих пожиток в машину, когда появилась Эдди. Прослушав сообщение на автоответчике, она бежала всю дорогу от своей квартиры на Сен-Филип. Лицо у нее раскраснелось и было залито потом, дышала она тяжело и с присвистом.
Но Зах выглядел еще хуже. В его зеленых глазах появился лихорадочный блеск. Под идиотской черной шляпой в духе дурных вестернов, которой она раньше не видела, бледное с острым носом лицо в освещенном газом полумраке маленькой рю Мэдисон казалось почти фосфоресцирующим. Он затолкал коробку с бумагами на заднее сиденье своего “мустанга”, повернулся за второй и тут увидел Эдди. Лицо у него застыло. На какое-то мгновение он казался до смерти перепуганным. Потом он, спотыкаясь, двинулся к ней и порывисто обнял. Сердце у нее дрогнуло, но к этому Эдди привыкла — так случалось всякий раз, когда она видела Заха.
— Тебя поймали.
Он кивнул. Слова “Я же тебе говорила” висели в воздухе, но ей и во сне бы не пришло в голову произнести их вслух.
— Дело скверное. В предупреждении говорилось: Они знают, кто ты, Они знают, где ты. Едва ли Они действительно знают, где я, иначе Они были бы уже здесь. Но Они, возможно, сейчас это узнают. Они могут появиться в любую минуту.
Эдди нервно оглянулась на улицу Шартрез. За исключением случайной ряби уличного джаза и вспышки пьяного смеха все было тихо.
— Все улики я забираю с собой. Компьютеры, диски. Ноутбуки. Место чистое, если захочешь въехать. Если Они появятся и захотят устроить обыск, пусть ищут. Они ни черта не найдут.
Он выглядел гордым, дерзким, смертельно усталым. Эдди подняла руку и кончиками пальцев коснулась его влажного от пота лица. Ее сердце не просто разбивалось, оно готово было разлететься на куски. Он уже все равно что уехал.
— Переночуй сегодня у меня, — сказала она. — Там тебя никто не найдет. Уедешь утром отдохнувший.
— Мне нужно как можно больше форы, — без заминки ответил он. — Если я уеду сейчас, у меня будет прикрытие ночи.
“Прикрытие ночи”. Для Заха это было большим приключением. Да, он напуган — но еще больше возбужден. Она слышала это в подрагивании его голоса, видела в горящих глазах. Он был будто скаковая лошадь, изготовившаяся к старту, — элегантные ноздри раздуты, бархатистые бока напряженно вздымается.
Она думала: быть может, последняя ночь вместе… но знала, каково это будет. Они просидят до рассвета за вином, травой и разговорами, может, пожарят поп корн с кайенским перцем, посмотрят пару дурацких фильмов. На том все и кончится. Зах был не против, когда она прислонялась к его плечу, не против случайного прикосновения к руке или взъерошивания его непокорных волос. Но что-либо более очевидное с ее стороны — как та пара раз, когда она наклонялась и целовала его в губы, — натыкалось на “Я не могу, Эд. Просто не могу”. А если она спрашивала почему, то получала доводящий ее до белого каления ответ: “Потому что ты мне нравишься”.
Дело не в том, что Зах был монахом или чисто голубым. У нее на глазах он клеил десятки людей в клубах и барах, куда они оба часто захаживали, и чаша весов лишь слегка кренилась в сторону симпатичных юношей. Он, похоже, всегда западал на красивых и пустоголовых, предпочтительно пьяных, в идеале с отсутствующим другом или подругой — кто бы взял потом на себя утренний шок. У него было только одно нерушимое правило: у них должно быть место, где трахаться. Он ни за что не приводил их в свою квартиру-убежище, отказывался делить свое гнездо с любовниками на одну ночь. Может, он стеснялся, что компьютер их увидит.
На следующий день (или вечер) он отмахивался от них — без жестокости; но так, что не оставлял сомнений, что они не более чем случайный каприз. Секс для Заха, думала Эдди, был чем-то вроде физиологической потребности на уровне посещения туалета: не испытываешь же ты каких-либо чувств к каждому унитазу, в который мочишься, а закончив, спускаешь воду
