Искусство — это не зеркало, а молоток. Возможно, тот молоток, которым много лет назад раскроил обезумевший художник черепа своей жене и младшему сынишке… Прошли годы — и теперь чудом уцелевший старший сын убийцы возвращается… Домой? Нет. В дом. В затерянный в южной глуши дом, где по-прежнему живет нечто, отнявшее разум у его отца и жизнь у его близких. В дом, откуда он намерен любой ценой — если надо, ценой собственной жизни — уйти в мир кровавых и безжалостных отцовских фантазий. Уйти в мир, где можно взглянуть в глаза мертвых и в лицо Тьмы. Не сразиться. Только взглянуть. Только спросить: `зачем?..`
Авторы: Поппи Брайт
сломанных зубов, — но всю боль, какую она принимала от мужа, она дарила сыну: подарок, завернутый в жестокие слова и надписанный кровью.
А ведь родители действительно любили друг друга — насколько были способны их паразитировавшие друг на друге души. Он слишком часто видел их душераздирающие ссоры и слезливые примирения, слишком часто слышал их мучительные занятия любовью через тонкие стены квартиры, чтобы не верить тому, что они страстно влюблены друг в друга или были когда-то.
Для него среди них не было места. Зах иногда думал, что, если бы он не родился, этой парочке удалось бы выкроить себе клочок счастья — Джо с его надломленными мечтами и неистовым умом, пришпоренным алкоголем, и Эвангелине с ее синяками и фонарями под глазами и вечно голодными чреслами. Если бы только его матери удалось наскрести — каламбур здесь далеко не случаен, — денег на выскребывание, о чем она так часто желала вслух! Если бы только отцова резинка не порвалась — и сколько раз Джо насмехался над ним из-за этого проклятого презерватива! Эта была фактически единственная шутка семьи Босхов.
В слишком молчаливой темноте Зах понажимал кнопки радио, повертел рукоять настройки. Его приветствовали завитки статики, потом струйка джаза. Рябь пианино и тимпанов, дрожащий, уносящийся ввысь альт-саксофон. Зах не слишком любил черный джаз южных штатов, который он слышал всю свою жизнь, как слышал всю жизнь музыку кажун, и если уж на то пошло — все с саксофоном или духовыми, все, что по звуку напоминало о детстве в Новом Орлеане. Такая музыка шипами впилась прямо в память, слишком глубоко въелась в кровь.
Но это не походило на Новый Орлеан. Может, Канзас-Сити? В этом джазе не было привычного маниакального веселья, и потому его раздумчивые, мечтательные звуки казались почти экзотикой. Зах оставил джаз.
После вьетнамского анклава трасса шла вдоль непрерывной череды пляжных коттеджей с жеманными названиями “Джаз Домик Джимми”, “Райский уголок”, “Задний заезд” (с фанерной задницей на указателе, вовсю сияющей в свете фар) и частных подъездов, которые уходили прямо к темной воде по обеим сторонам дороги. Здесь начиналась заболоченная пойма, и твердая почва под ногами встречалась редко. Зах принялся развлекать себя выдумыванием названия для собственной воображаемой хибары: “Хоромы хакера”? “Уют уголовника”? Нет, “Босховы блюзы”, а под вывеской — “Узи” и бляхи спецслужб сдавать на входе”.
Постепенно коттеджи стали попадаться все реже и реже, становились все более захудалыми; некоторые лишились имен или щеголяли вывесками, слова и кричащие рисунки на которых совсем стерлись. Потом и они исчезли; дорога была пустой, прямой, обрамленной темными просторами воды, и леса, и теней. Он пересек высоко изогнувшийся над водой мост, увидел, как лунный свет под ним мерцает на воде, будто бледные драгоценные камни.
Радиостанция никуда не пропадала, хотя Зах думал, что уже проехал более пятидесяти миль мимо пустых зеленых просторов и безобразных участков под застройку, придорожных универмагов, сувенирных лавок и склепов закрытых на ночь закусочных. В одном из таких городков в картонке из-под курятины было найдено жареное человеческое ухо, будто каннибалистский римейк “Синего бархата”, снятый полковником Сэндерсом. Зах вспомнил, что прочел эту байку в каком-то бульварном журнале из Батон-Руж и пожалел, что не сам ее выдумал. Интересно, правда ли это, или где-то есть еще один шутник, гигантскими цифровыми мазками творящий городские легенды? По радио, похоже, крутилась одна и та, же песня, как будто ди-джей заснул, поставив СD на бесконечный реплей. Завывал, рыдал сакс. На заднем плане мечтал рояль.
Наконец Зах выехал к Мексиканскому заливу и начал свой извилистый путь по побережью. Маленькие прибрежные городки после десяти замирали; справа — лишь бесконечный заброшенный белый пляж, прорезанный пристанями и дамбами, а за ним — черный простор Мексиканского залива.
Родители привозили его на залив однажды, когда ему было лет десять. Зах помнил, как пах солью воздух, когда они ехали сюда, как он воображал благословенную ласку песка и воды. В реальности песок был неприятно пыльным на ощупь, будто грязь в обычной песочнице; у кромки воды покачивались пена промышленных отходов, этакая бледно-коричневая накипь, колыхавшаяся и перетекавшая с волнами. От нее шел слабый запах дохлой рыбы и осадков машинных масел. Запах вредных химикатов.
Но за пляжем вода была цвета новой джинсы, она и впрямь ласкала его пересохшую измученную кожу. Он с головой ушел под воду, будто тюлень, и плыл, не переставая, прочь от берега, пока шероховатые грубые руки отца не схватили его за волосы и не загнали резинку плавок в щель его тощего
