Искусство — это не зеркало, а молоток. Возможно, тот молоток, которым много лет назад раскроил обезумевший художник черепа своей жене и младшему сынишке… Прошли годы — и теперь чудом уцелевший старший сын убийцы возвращается… Домой? Нет. В дом. В затерянный в южной глуши дом, где по-прежнему живет нечто, отнявшее разум у его отца и жизнь у его близких. В дом, откуда он намерен любой ценой — если надо, ценой собственной жизни — уйти в мир кровавых и безжалостных отцовских фантазий. Уйти в мир, где можно взглянуть в глаза мертвых и в лицо Тьмы. Не сразиться. Только взглянуть. Только спросить: `зачем?..`
Авторы: Поппи Брайт
темные окна закрыты ставнями. Андеграундная субкультура андеграундной субкультурой, но Потерянная Миля все же находилась в самом сердце «Библейского края”. Мысль о том, что его паства сможет купить тюбик зубной пасты или чашку кофе в воскресенье, разумеется, была ужасным афронтом Господу Богу.
Вот они свернули с Пожарной улицы на еще одну гравийную дорогу, ту, которая полмили спустя сменялась разбитой колеей проселка. Дорога Скрипок. Тревор почувствовал, как в груди его что-то отпускает, как дышать ему становится легче, как жаркая лента возбуждения разворачивается у него в желудке. Горы мусора и ржавые остовы автомобилей. Некрашеные трейлеры, замковые шпили кудзу. Все это скользило мимо, гораздо менее материальное, чем размытые фигуры на старых фотографиях. Взгляд Тревора рыскал вдоль дороги.
И вдруг — вот он, этот дом, его ад, его Страна Птиц. Дом стоял гораздо дальше от дороги, чем он помнил. Веранда и конек крыши едва виднелись за буйной растительностью, захватившей двор. Плакучая ива возле дома была тогда едва-едва в мамин рост, а теперь ее светло-зеленые плети ласкали крышу. Ярко-салатовая путаница мирно уживающихся друг с другом форситиq и кружев королевы Анны, лаконоса и рудбекии поднималась прямо по обвалившимся ступенькам веранды. Кудзу укрыл все будто зеленое одеяло, щупальца его обвили перила веранды, забрались в разбитые окна.
— Высади меня здесь.
Терри сбросил скорость до того, что “рэмблер” буквально полз, а не ехал, и принялся оглядываться по сторонам. Жителей в этом дальнем от города конце Дороги Скрипок было немного. Никакого другого дома поблизости видно не было.
— Где?
— Прямо здесь.
— У дома убийцы?
Тревор промолчал, подождал, пока машина достаточно замедлит ход, чтобы он мог спрыгнуть. Терри, казалось, забыл, что держит ногу на педали газа, и “рэмблер” двигался вперед со скоростью десять миль в час.
— Вот черт, — сказал он вдруг. — Я, кажется, знаю, кто ты.
— Ага, я уже чувствую себя местной знаменитостью. Спасибо, что подбросил. Увидимся в “Тисе”.
Схватив рюкзак, Тревор толкнул дверь, заставив Терри наконец надавить на тормоза. Кроссовки Тревора ударились о чахлую траву на обочине, и, не давая себе опомниться, он бегом рванул к дому.
— Будь осторожен, приятель! — проорал Терри.
Тревор сделал вид, что не слышит. Потом “рэмблер” снова. набрал скорость и, наконец, взметнув за собой пыль, исчез за поворотом.
Во все глаза уставившись на дом, Тревор, задыхаясь, в полном одиночестве стоял посреди двора. Сквозь растительность глядели пара-тройка проплешин побитого непогодой дерева и битого стекла; в остальном лик дома скрывался за зеленой пеленой.
Трава касалась его коленей. Когда он стал продираться сквозь нее, на землю попадали сияющие капли дождя, во все стороны из-под ног у него разбегались кузнечики. Тревор нагнулся под капающий свод виноградника — здесь… никаких больше преград между ним и домом. Ступени оказались по большей части целы, и веранда его, похоже, выдержит. Парадная дверь была слегка приотворена. За ней лежала пыльная тьма.
Тревор постоял, закрыв глаза и слушая вздохи и шелест листьев, почти визгливое жужжание насекомых, отдаленный разговор птиц… еще тише… голос подсознания нашептывал ему, стремясь быть услышанным через годы отсутствия и распада.
Он так боялся. Он так надеялся.
Тревор открыл глаза, глубоко вдохнул солнечный свет и оставленный дождем запах зелени и поставил ногу на первую ступеньку.
9
Воздух в Птичьей стране был золотым, как тягучий сироп, зеленым от процеженного кудзу света, тяжелым от сырости и гнили. Прохладный запах разложения в доме, заброшенном на несколько десятилетий, складывался из многого: черной земли под полом, сухих экскрементов животных, сугробов мертвых насекомых, распадающихся на осколки радужного хитина под поблескивающими гобеленами паутины. В случайных снопах солнечного света, падающего сквозь кружево крыши и растительности, медленно скользили и поворачивались частицы пыли. В каждой из них могла таиться память, которую Тревор сохранял о доме, частица Вселенной, заряженная горем и ужасом прошлых лет.
Он нырнул в дом как в омут. Вот она, гостиная: в углу, проданные вместе с домом, плесневеют остовы мерзкого кресла и старого коричневого дивана — оболочка выцветшей, ломкой от времени обшивки натянута на скелет из дерева и проволоки. Дождь падал внутрь через дыры в крыше, и в комнате пахло влажной гнилью и ее грибковыми тайнами. Вот горы ящиков из-под молока, где хранились пластинки. Большинство пластинок исчезло — очевидно, украдены мальчишками, которые решились зайти так
