Искусство — это не зеркало, а молоток. Возможно, тот молоток, которым много лет назад раскроил обезумевший художник черепа своей жене и младшему сынишке… Прошли годы — и теперь чудом уцелевший старший сын убийцы возвращается… Домой? Нет. В дом. В затерянный в южной глуши дом, где по-прежнему живет нечто, отнявшее разум у его отца и жизнь у его близких. В дом, откуда он намерен любой ценой — если надо, ценой собственной жизни — уйти в мир кровавых и безжалостных отцовских фантазий. Уйти в мир, где можно взглянуть в глаза мертвых и в лицо Тьмы. Не сразиться. Только взглянуть. Только спросить: `зачем?..`
Авторы: Поппи Брайт
Кинси одеял, Зах накрыл его. И наклонившись, увидел мурашки, побежавшие по груди Тревора, капельки воды, сбежавшие в наперсток пупка и запутавшиеся во влажной путанице лобковых волос. Он вообразил солоноватый вкус этих капель, если наклониться и слизать их.
Ну вот, теперь ты собираешься приставать к нему, пока он спит. Это был голос Эдди, возникший из ниоткуда. Господи, Зах, почему бы тебе не купить себе на улице Бурбон надувную куклу и покончить с этим? А пошла ты, Эдди.
Отворачиваясь от кровати, он заметил рисунки, кнопками пришпиленные по стенам. Монстры и фантастические дома, невиданные ландшафты. И лица, всевозможные лица. Рисунки ребенка — но ребенка, обладающего явным талантом, чувством пропорции и линии и безудержным воображением. Это была комната Тревора.
Оставив Тревора спать, Зах взялся обследовать дом. В конце коридора помещалась ванная, где умер Бобби. Окна в этой комнатке не было, и Заху и в голову не пришло щелкнуть выключателем. Он остановился на пороге, вглядываясь в неосвещенное помещение, увидел унитаз, тускло поблескивающий под наслоениями грязи и паутины. Карниз для занавески душа был погнут, почти свернут в дугу. Зах задумался, видел ли это уже Тревор.
Что-то в геометрии ванной казалось не так, как будто стены сходились к потолку под слегка скошенным углом. От этого у Заха закружилась голова, начало чуть подташнивать. Отвернувшись, он вошел в комнату прямо напротив, которая оказалась студией. Увидев на чертежном столе открытый блокнот Тревора, он неспешно полистал страницы. Рисунки были на диво хороши. Зах читал один выпуск “Птичьей страны” и теперь думал, что стиль Тревора по технике уже сейчас лучше, чем стиль Бобби. Линии более уверенны, лучше прорисованы лица, и нюансы — слой за слоем — таятся в пойманных им выражениях.
Но в рисунках Бобби всегда было некое, пусть пошедшее трещинами, тепло. Какими бы гнусными и отталкивающими ни были его персонажи — наркота, и болтливые битники, и разговаривающие саксофоны, которых трахали чаще, чем их владельцев-людей, — всегда чувствовалось, что они лишь пешки в безразличной Вселенной, мишень экзистенциальной шутки, анекдота без кульминационной фразы. Работа Тревора была жестче, холоднее. Его Вселенная была не безразличной, а жестокой. Он знал свою кульминационную фразу: сломанная окровавленная женщина в дверном проеме, изувеченные тела музыкантов, полицейские в огне. И другие, как понял Зах, листая блокнот. Десятки других. Столько мастерски нарисованных мертвых тел.
Он проверил хозяйскую спальню, где не увидел ничего интересного: родители не привезли почти ничего из своих вещей: вероятно, после того, как в “рэмблер” загрузили принадлежности для рисования Бобби и детские вещи, в машине осталось не так много места.
Он прошел коридором в комнату Диди, остановился как вкопанный на пороге, уставившись на гигантскую темную массу, рвущуюся в окно, потом сообразил, что это кудзу. Зах лениво поразмышлял, сколько понадобится времени, чтобы виноград занял всю комнату от пола до потолка. Он рассмотрел кровавые пятна на матрасе, коричневые брызги высоко на стене. Тревор сказал, что молоток возник в противоположном от матраса углу, у встроенного шкафчика. Зах поглядел на это место, даже потыкал в кудзу носком кроссовки, но не нашел ничего необычного. Он слышал о предметах, мгновенно переносившихся с одного места на другое; они называются “аппорт” и, считается, должны быть теплыми на ощупь, каким и был, по словам Тревора, молоток. Зах не стал бы утверждать, что верит в аппорты, но не мог придумать, как еще мог попасть сюда молоток. Если это был тот самый молоток.
Но если не тот самый, то откуда взялась засохшая кровь? Заху не хотелось даже задаваться этим вопросом. Молоток, вероятно, все же тот. Это было разумнее, чем думать, что Тревор купил еще один и обмазал его мозгом овцы или еще чьим-то. Зах был не из тех, кто безоговорочно верит в сверхъестественное, но он и не верил в выискивание невероятных естественных объяснений только для того, чтобы исключить все необычное. Природа — система сложная; в ней не может не быть большего, чем видно и понятно на первый, поверхностный, взгляд.
Кухня была большой и старомодной, с отдельно стоящими мойкой и газовой плитой. Настоящая деревенская кухня — или так воображал ее себе Зах. Открыв холодильник, он был немало удивлен, когда внутри зажегся свет. Тут он сообразил, что не попытался проверить, есть ли в доме электричество. До этого момента он просто позабыл об этом.
В холодильнике стояла бутылка сока, в которой на дне собралось с полдюйма черного осадка, какая-то овощная субстанция, мумифицированная до неузнаваемости, и герметичный контейнер для хранения
