Искусство — это не зеркало, а молоток. Возможно, тот молоток, которым много лет назад раскроил обезумевший художник черепа своей жене и младшему сынишке… Прошли годы — и теперь чудом уцелевший старший сын убийцы возвращается… Домой? Нет. В дом. В затерянный в южной глуши дом, где по-прежнему живет нечто, отнявшее разум у его отца и жизнь у его близких. В дом, откуда он намерен любой ценой — если надо, ценой собственной жизни — уйти в мир кровавых и безжалостных отцовских фантазий. Уйти в мир, где можно взглянуть в глаза мертвых и в лицо Тьмы. Не сразиться. Только взглянуть. Только спросить: `зачем?..`
Авторы: Поппи Брайт
не зная, не чувствуя. Клочки бумаги собирались на полу, на кровати, на потных спящих телах.
Рассвет застал их все так же крепко обнявшимися: лицо Тревора зарылось в ямку на плече Заха, руки сжимали его грудь, а руки Заха цеплялись за Тревора так крепко, что Тревор позднее обнаружит у себя на ладонях отметины от Заховых ногтей.
Наяву они боялись коснуться друг друга.
Во сне они выглядели так, будто им было страшно расстаться.
12
Так уж ей повезло, но когда спецслужбы вышибли дверь, в квартире Эдди оказался хакер.
Звали его Стефан, более известный на любимых Заховых пиратских эхах как “ЭмбриОн”; он также был одним из немногих представителей местного компьютерного подполья, кто знал настоящее имя Заха и его местожительство. Даже если бы Зах захотел скрыть от него эту информацию, ЭмбриОн без труда выковырял бы ее из бесконечной матрицы данных, хранимых под электронным замком телефонной компании. Зах говорил, что он мастак.
Стефан состоял в местной банде хакеров, называвших себя “Орден Дагона” (хакеры, как объяснил ей Зах, часто пользуются уникальной системой написания, в которой “ф” заменяются на “пф”, множественное число “s” на “z”, а обычные “о” на “О”). Эдди немало позабавилась, воображая себе кощунственных рыбо-лягушек Лавкрафта безымянного производства, бултыхающихся, прыгающих, скрипящих, квакающих и мечущихся с нечеловеческой скоростью в спектральном лунном свете на всем пространстве от Иннсмута до Нового Орлеана и по прилегающим болотам, где они, очевидно, поставили себе самые крутые новейшие технологии и начали подрубаться к телефонным линиям и ломать базы данных.
Стефан постучал ей в дверь рано утром во вторник — около одиннадцати. Все воскресенье и большую часть понедельника Эдди занималась перетаскиванием пожиток со старой квартиры на Мэдисон-стрит в красном пикапе, в котором обычно ездила за покупками и возила белье в прачечную. До самой предпоследней поездки ей так и не пришло в голову, что она могла бы нанять фургон для перевозки мебели. Трудно было привыкнуть к тысячам долларов в банке. Она все ждала, что вот-вот кто-нибудь остановит ее посреди улицы и скажет, что произошла ошибка.
Что на самом деле и произошло — но если повезет, они об этом никогда не узнают.
К вечеру понедельника она выдохлась, и все тело у нее болело. Она рухнула на постель Заха, думая, что даст глазам пару минут отдохнуть, а потом встанет и пойдет в винный магазин на углу за бутылкой дешевого виски. Она может напиться, если пожелает. Ей не придется вставать и тащиться завтра в “Розовый алмаз”; она может позвонить этой волосатой неудавшейся рок-звезде Лаупу и послать его… ну ко всем.
Разумеется, ничего подобного она не сделает. Она вежливо сообщит ему, что хочет отдохнуть и надеется, что это не причинит ему особых неудобств, и что он может ей как-нибудь позвонить, если ему срочно понадобится танцовщица на подмену. Потом, если он позвонит, ей придется отчаянно выдумывать предлог, чтобы не явиться.
Иногда остатки ее воспитания действительно доставляли массу хлопот. В корейском этикете такой вещи, как простое “нет”, не существовало. Оставляй все возможности открытыми, не важно, насколько они двусмысленны. Никогда не позволяй собеседнику потерять лицо. Даже если он самая что ни на есть шовинистическая нюхающая кокс задница.
Она бросила последний взгляд на плоды двадцати пяти поездок туда-обратно: вещи были разбросаны посреди всего, что оставил Зах. Ну и бардак. Эдди решила дать пару минут отдохнуть глазам.
Когда она открыла их снова, в открытое окно лился солнечный свет, на потолке над ней позировала зеленая ящерица, пригвоздив ее немигающим взглядом блестящих, как драгоценности, глаз, и кто-то выстукивал по двери негромкое стаккато.
Стоило ей открыть дверь — в щель проскользнул ЭмбриОн. Лет ему было, наверное, семнадцать, он был очень худой, высокий и гибкий. Что-то в его походке и осанке напомнило Эдди о плакатах эволюции человека. ЭмбриОн был в этой схеме где-то посередине — где голова и мышечный корсет уже скорее человеческие, чем обезьяньи, но руки еще болтаются слишком низко. Его курчавые русые волосы, возможно, посветлели бы на пару тонов, если их помыть, а глаза почти прятались за стеклами — настолько толстыми, что казались радужными — как дно бутылки из-под кока-колы.
— Ты не Зах, — ЭмбриОн тупо поглядел на нее.
— Нет, Стефан. Я Эдди, помнишь меня? Мы встречались в “Кафе дю Монд”.
Она тогда пила кофе с крекерами, а Зах грыз тайские перцы, которые только что купил на рынке, заливая их холодным молоком. Сидели они у перил, и Зах окликнул нервного, с нездоровой кожей мальчишку, который бочком, избегая взглядов
