Искусство — это не зеркало, а молоток. Возможно, тот молоток, которым много лет назад раскроил обезумевший художник черепа своей жене и младшему сынишке… Прошли годы — и теперь чудом уцелевший старший сын убийцы возвращается… Домой? Нет. В дом. В затерянный в южной глуши дом, где по-прежнему живет нечто, отнявшее разум у его отца и жизнь у его близких. В дом, откуда он намерен любой ценой — если надо, ценой собственной жизни — уйти в мир кровавых и безжалостных отцовских фантазий. Уйти в мир, где можно взглянуть в глаза мертвых и в лицо Тьмы. Не сразиться. Только взглянуть. Только спросить: `зачем?..`
Авторы: Поппи Брайт
полу, через наносы рваной бумаги и пыли в сторону матраса. Когда он был уже на полпути, Зах протянул руку, и Тревор пополз к ней.
Схватив протянутую руку, Зах притянул Тревора на матрас, в объятия. Устроив голову Тревора в выемку у себя на плече, он зарылся лицом в его волосы. Тело Заха казалось Тревору отражением его собственного; кости Заха как будто сопрягались с его скелетом, будто атомы в структуре молекулы. Тревору подумалось, что он чувствует, как их души, их расплавленные ядра боли сливаются словно два раскаленных добела металлических шара.
Откуда тебе знать? Вот так люди влюбляются? И если да, то как, черт побери, они при этом ВЫЖИВАЮТ?
Он осознал, что рыдает, и что Зах рыдает тоже, и что их лица, горла и ключицы мокры от слез друг друга, что их кожа забрызгана, испачкана кровью Заха. Руки Заха крепко обнимали грудь Тревора, его острый подбородок впивался Тревору в плечо. Тревор слегка повернул голову, и его рот нашел подбородок Заха, все еще окровавленный.
Бездумно Тревор провел взад-вперед по нему губами, потом слизнул кровь. Потом рот Заха двинулся ему навстречу, и Тревор решил, что это и есть поцелуй — это теплое, странное, расплавляющее ощущение. Он чувствовал соль, и медь, и резкий дымный вкус рта Заха. Разбитые губы Заха были очень мягкими — наверняка ему было больно, когда они стали целоваться крепче, Тревор почувствовал, как снова открывается ранка, почувствовал, как кровь Заха бежит у него по языку. Он втянул ее в себя, сглотнул. Он пролил ее; теперь он может вобрать ее в себя. На вкус она была такой сладкой, такой полной двойной энергии жизни-смерти.
Руки Заха легонько чертили узоры у него на груди, от чего по коже бежали мурашки. Тревор достал ртом до уха Заха, почувствовал запах вчерашней дождевой воды в его волосах.
— Что ты делаешь? — прошептал он.
Коснувшись губами ложбинки на горле Тревора, Зах на мгновение так и застыл, прежде чем ответить:
— Ты против?
— Нет. Нет, наверное. Я просто не знаю…
— Не знаешь чего?
— Ничего.
Зах поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Тревором.
— Ты хочешь сказать, ты никогда…
Тревор молчал. Глаза Заха расширились, он начал было говорить, но, очевидно, от изумления потерял дар речи. Наконец он сказал:
— И что же ты делал?
— Ничего.
— Дрочил?
— Не часто.
Зах медленно и удивленно покачал головой.
— Да я за неделю бы умер, не сделай я хоть что-нибудь. Меня б по стенам разбрызгало.
Тревор пожал плечами.
— Ну… — Зах наклонил голову, так что более длинные пряди его волос упали вниз и пощекотали Тревору грудь. Большая часть его лица была скрыта, но Тревор видел яростное пятно цвета, горящее на одной бледной щеке, — Я тебе покажу, если ты хочешь.
— Зах?
Он поднял взгляд. Глаза его были полны сомнения и желания, безумно зеленые зрачки невероятно расширены.
— Я даже не знаю, как сказать “да”.
Их руки нашли друг друга, переплелись. Зах сжал пальцы Тревора, поднес их к губам, поцеловал разбитые костяшки. Его мягкий бархатистый язык скользнул по большому пальцу Тревора. Тревор почувствовал, как внутри у него разворачивается какая-то неведомая пружина, как какое-то незнакомое тепло сочится по его внутренностям будто алкоголь. Только этот алкоголь не притуплял ощущения, а, напротив, обострял их: Тревор чувствовал каждый дюйм своей кожи, каждый волосок на теле, каждую пору и клетку. И все они тянулись к Заху, жаждали его.
Потом они снова целовались. Сперва осторожно, изучая форму и текстуру губ друг друга, проверяя остроту зубов за ними. Тревор почувствовал, как руки Заха скользят вниз по его спине, проникают под эластичный пояс спортивных штанов, обхватывают его ягодицы и сжимают, движутся ниже к чувствительному соединению его ляжек и легонько поглаживают волоски. Он не мог вспомнить, когда в последний раз у него была эрекция, почти забыл, каково это. И конечно, гораздо лучше, когда она уютно примостилась в теплую выемку чьей-то тазобедренной кости.
Слишком быстро! взвыл панический голос у него в голове. И слишком опасно! Он выпьет из тебя сок, попробует на зуб твой мозг, разобьет твою душу, как яйцо!
К черту, похоже, я хочу, чтобы он все это сделал.
Эта мысль словно освободила Тревора. Он пососал язык Заха, втянул его себе глубоко в рот. Настолько привыкаешь к текстуре и массе собственного языка, что редко замечаешь, как, прижавшись к зубам, он удобно устроился в колыбели нижней челюсти. Еще один язык, казался сперва чужеродным — как пытаться проглотить небольшого скользкого зверька, юного ужа или, может, энергичную устрицу.
Их ладони странствовали по плоскостям
