Рисунки на крови

попадали вокруг них, пикап уже исчез за ближайшим холмом.

Ребята пили пиво, отметил про себя Зах, отличное фашистское пиво с букетом, наводящим на мысль о токсичных отходах, пиво, бодрящее своим золотистым мечевидным привкусом…

Он уловил запах теплой выдохшейся жидкости, изливающейся на асфальт, увидел, как в крохотной лужице растворяется бычок сигареты, и его стошнило. Оттолкнувшись от Тревора, он рухнул на обочину и блевал во двор Кинси. Ощущение было восхитительным — будто высвобождение от давящего груза, будто омерзительный ядовито-алый поток извергался из его организма. Он почувствовал, как вошли в соприкосновение с землей его ладони, почувствовал, как энергия, поднимаясь по его рукам, перекатывается по его телу огромными, медленными и мерными волнами. Он, черт побери, подключился к самой большой в мире батарее.

Когда он нашел в себе силы поднять голову, Зах обнаружил, что Тревор глядит на него словно на любопытного, но вызывающего легкое омерзение жука. Зах отполз подальше от лужи блевотины и нетвердо сел на обочину. Сняв забрызганные очки, он вытер их о полу рубашки. Тревор присел рядом.

— Знаешь, сколько раз я видел, как отец блевал от выпивки? — спросил он.

— Наверное, немало.

— Нет. Только один. Иногда я спрашиваю себя, что случилось бы, приложись он еще пару раз к бутылке до того, как вернулась мама. Что, если бы он сблевал и отключился? Что, если мама смогла бы как-то определить, что он подмешал нам снотворное.

— Похоже, Бобби был в общем-то неостановим.

— Возможно, — пожал плечами Тревор. — Но, может, еще один глоток его бы вырубил. Может, маме удалось бы увезти нас с Диди.

— Возможно. — Больше всего Заху хотелось, чтобы Тревор обнял его за плечи. Хотелось уткнуться в утешающее тепло Тревора. Но он не был уверен, не сердится ли на него Тревор. — Я когда-то раньше надеялся на то же самое, когда мои предки были навеселе, — сказал он. — Я тогда думал: “Еще пару стаканов, и они вырубятся. Они заткнутся. Они больше меня не ударят”. Но стоило им уйти в запой, они обычно какое-то время еще держались на ногах.

— А тебе доставались все шишки.

— Да, если они не находили еще чем заняться.

— Тогда как… — Повернувшись к Заху, Тревор развел руками. На лице его отвращение мешалось с искренним недоумением. — Как ты можешь теперь пить? Ты видел, что алкоголь с ними делал… как же ты можешь тоже пить?

— Очень просто. Со мной он не творит того, что творил с ними.

— Но…

— Никаких “но”. Помнишь, что ты сказал вчера ночью? Перегонный куб не выбирает, гнать самогон или нет. Выбор за человеком, который его пьет. Не пьянство заставляло моих родителей так себя вести. Они такими были. Я другой.

— Кто же тогда мой отец? — Голос Тревора стал совсем тихим, но в нем послышалась угроза.

— Ну… — Зах чувствовал, что вопрос этот крайне важен. Если он на него ответит неверно, о выпивке в присутствии Тревора можно забыть — что означало, что он с тем же успехом может забыть о самом Треворе, поскольку он не намеревался позволять другим думать за него. А если он ответит на него слишком неверно, то, может статься, его кровь снова украсит костяшки Треворовых пальцев.

— Может, Бобби пытался подавить свой гнев, — сказал он наконец. — Может, он пытался заставить себя вырубиться до того, как вернется твоя мать.

— Ты так думаешь?

Он хочет в это верить. Будет ли жестоко поощрять его? Нет, наверное. Черт, на его месте и я бы хотел поверить. Возможно, это даже правда.

— Я бы не удивился, — отозвался Зах. — Знаешь, он ведь любил тебя.

— Нет, не знаю. Я знаю, что он любил их. Их он забрал с собой. Меня он оставил здесь.

— Дерьмо собачье! — взорвался Зах. Теперь ему уже было плевать на правильные ответы. Такой ход мысли слишком вывел его из себя, чтобы волноваться, ударят его или нет. — Он послал к чертям все, что они когда-либо могли бы сделать, чем могли бы стать. У него было право забрать только одну жизнь, свою собственную. Он обокрал их.

— Но если ты кого-то любишь…

— То захочешь, чтобы они жили. Что любить в мертвом теле? — Зах прикусил язык. Главное — не зайти слишком далеко по этой дорожке. — Бобби основательно испоганил тебе жизнь, но по крайней мере тебе он ее оставил. Тебя он, наверное, любил больше всех. Будь ты мертв, двадцать лет рисунков не существовали бы, и я не мог бы любить тебя, и ты бы не мучил себя всем этим…

— Что?

— Я сказал, ты не мог бы мучить себя…

— Нет. До этого.

— Я не мог бы любить тебя, — тихо повторил Зах. Слова казались таким странными у него на языке, они выскользнули еще до того, как он понял, что собирается их сказать. Но брать назад их он не хотел.

— И