Ритуал

же до женщины перед очагом…
Бабушкам положено быть белыми и пушистыми, с мягкими коленями и толстыми чековыми книжками. Эта же была сгорблена, грубовата, седа как лунь и обременена приличного размера бородавкой. Кэсси бы нисколько не удивилась, если бы старуха подошла сейчас к котелку и, помешивая варево, произнесла: «Труды и беды — скорее к соседу; работа, беда, давайте туда».
Девушка устыдилась собственных мыслей.
«Это же твоя бабушка, — возмущенно корила она себя, — единственная родная душа, кроме матери. Она не виновата, что старая и страшная. Так что не сиди, как чурбан. Скажи что-нибудь приятное».
— Большое спасибо! — обрадовавшись блистательной находке, выпалила Кэсси, когда бабушка поставила перед ней тарелку дымящихся блинчиков, и добавила: — Сухие цветы над камином так вкусно пахнут!
— Это лаванда и иссоп, — откликнулась бабушка. — Если хочешь, можем после завтрака сад посмотреть.
— С удовольствием, — абсолютно искренне ответила Кэсси.
Так называемый сад удивил ее: отдельные цветочные насаждения здесь присутствовали, но в основном он состоял из растений, которые на первый взгляд казались сорняками и кустами. И их там была тьма-тьмущая — длинные ряды переросших и неухоженных сорняков и кустов.
— Какая прелесть! — выдавила Кэсси, подумав про себя, не в маразме ли старушка. — Какие интересные… растения!
Бабушка бросила на нее хитрый и задорный взгляд.
— Это травы, — пояснила она. — Смотри, вот это лимонная мята. Понюхай.
Кэсси взяла в руку сердцевидный лист, складочками напоминающий мяту, но немного крупнее, и понюхала. Он пах свежеочищенным лимоном.
— Очень вкусно! — с удивлением констатировала девочка.
— А вот французская кислица. Попробуй. Кэсси опасливо взяла в руку мелкий округлый лист и надкусила его; вкус был острым и освежающим.
— Приятный. Похож на щавель, — заключила она, глядя на улыбающуюся бабушку. — А это у нас кто такие? — Кэсси опять с удовольствием надкусила кислицу, указывая на ярко-желтые соцветия.
— Это пижма. Вон те, похожие на белые маргаритки, — девичья трава. Ее листья можно в салат добавлять.
Кэсси была заинтригована.
— А эти? — она указала на цветочки кремового цвета, как лианы, оплетающие все вокруг.
— Это жимолость — ценю за запах. Пчелы и бабочки ее тоже ценят: весною здесь не протолкнуться.
Кэсси протянула руку к нежному стебельку с ароматным бутоном и остановилась:
— Можно? Я подумала, можно мне поставить их в моей комнате? Если ты, конечно, не против.
— Боже мой, хоть все забирай. Они здесь для того и растут.
«Не такая уж она старая и уродливая, — размышляла Кэсси, срывая стебли с кремовыми бутонами, — просто другая. А другая — не значит плохая».
— Спасибо, бабуля, — поблагодарила она уже в доме.
Потом открыла рот, чтобы спросить про желтый дом и его обитателей.
Но бабушка уже тянулась за чем-то, спрятанным рядом с микроволновкой.
— Вот, Кэсси, смотри. Это тебе вчера по почте прислали, — она передала девочке два буклета, обернутые в плотную цветную бумагу.
«Руководство для родителей и учеников старших классов средней школы Нью-Салема» — именовался красный буклет, и «Программа обучения старших классов средней школы Нью-Салема» — назывался белый.
«Какой ужас! — подумала Кэсси. — Школа».
Новые коридоры, новые шкафчики, новые классы, новые лица. В один из буклетов было вложено расписание уроков. Предназначалось оно именно ей, потому что ниже стояли имя и адрес: Кэсси Блейк, Нью-Салем, Воронья Слободка, дом 12.
Пусть бабушка не такая жуткая, как ей показалось вначале, пусть даже дом не такой допотопный. Но как быть со школой?! Как она вообще сможет туда пойти?

«И все- таки: серый кашемировый свитер или синий с белым вязаный кардиган?»
Вопрос стоял ребром, а Кэсси — напротив зеркала в позолоченной раме, держа перед собой оба трикотажных изделия. «Синий кардиган», — решила, наконец, девушка: синий был ее любимым цветом, к тому же подчеркивал голубизну ее глаз. Пухлые херувимы, примостившиеся в верхнем углу старинного зеркала, кажется, соглашались — во всяком случае, улыбались с одобрением.
Он настал — первый день учебного года, и Кэсси с удивлением обнаружила, что пребывает в состоянии возбуждения, носящего скорее радостный характер. То есть, безусловно, она мандражировала, но не испытывала и доли того холодного и беспросветного ужаса, которого ждала от себя. Все-таки новая школа — это интересно. А вдруг это начало новой жизни? Вдруг она станет другим человеком? Старые друзья описали бы ее как «милую, но застенчивую» или: «прикольную,