Роден

Да ладно, с чего такие привилегии? Или хотите повесить на меня еще парочку трупов? — огрызаюсь скорее, чтобы держать себя в тонусе и не вырубиться на этом стуле. – Я ничего переписывать не буду.
   — Так я и не настаиваю, это желание вашего адвоката, – усмехается он. А я не могу понять — у него такие ментовские шутки? Откуда у меня адвокат? Мать не знает, где я, поскольку я запретил сообщать родственникам о моем местонахождении. — В ваших же интересах немного изменить показания. Не отказывайтесь, почитайте, – он протягивает мне лист,и я форсирую взгляд, пытаясь сосредоточиться на буквах. Если у меня нет галлюцинаций,то суть в следующем: из преднамеренного убийства все переросло в самооборону и состояние аффекта.
   — А как же показания тех уродов, где сказано, что я намеренно добивал безоружного человека, который, мать его, не нес никакой угрозы?!
   — Слушай, парень, ты немного притормози! Если за тобой стоят влиятельные покровители – это ещё не значит, что я должен распинаться перед тобой! – сквозь зубы проговаривает следак и закуривает сигарету, а я бы сейчас полжизни отдал только за одну дозу никотина. — Подпиши бумаги, и получишь медицинскую помощь, почти комфортабельную камеру без соседа-бомжа и вкусный ужин, – следак смачно затягивается, выпуская дым в мою сторону. И вроде все правильно написано на этой бумажке, но я уже не верю своим глазам, да и сегодня я явно не в себе.
   – Ну, раз у меня есть адвокат,то и подписывать что-либо я буду только в его присутствии, – выдаю я, отодвигая от себя листок. Мужик сжимает челюсть, забирает бумажку и завет конвой, чтобы меня увели.
   Α дальше начинаėтся сказка, либо я потерял сознание и брежу. Меня осматривает доктор, берет анализы, обрабатывает раны, вправляет нос и вкалывает обезболивающее. Мне перетягиваю ребра и грудную клетку,и переводят в отдельную камеру. Почти вип-комната! Кровать почти новая, нормальный матрас, чистое сухое белье, новое одеяло и даже электрический чайник, чашка и коробка чая на столе. Интересно, за какие заслуги мне так повезло, но анализировать сейчас не получается. Обезболивающее действует,и я проваливаюсь в сон, как только ложусь на кровaть.
   Не знаю, сколько проспал, проснулся, когда за окном было уже темно, долго смотрел в белый потресканный потолок, не шевелясь, потому что каждое движение отдавало болью. Матери надо все же сообщить,только, сука — как?! Как?! Как я ей объяcню, что убил человека. Хотел ли я смерти этого ублюдка? В тот момент, определено – да! Я съехал с катушек, мне, словно животному, хотелось крови, и убивать за мою женщину. А сейчас… Да и сейчас я не җалею ни о чем. Я определенно взял грех на душу, и мне гореть в аду, но я бы воскресил эту мразь и сделал то җе самое.
   Черт, зажмуриваю глаза — сегодня я обещал сводить Светика в парк – она, наверное, расстроилась… Сколько мне там светит за убийство? Как она будет расти без меня, да и мать одна ее не вытянет. Я же с ума сойду без них. И без моей богини тоже… Увидеть бы ΕЕ сейчас, хотя бы на минуту. Как она там?!
   Вынимаю из-под головы подушку, накрываю ей лицо и почти вою от безысходности. Черт его знает, когда я теперь ее увижу,и увижу ли вообще? Хочу заменить страшную мучительную картинку перед глазами на нормальную, на ее улыбку, чтобы знать, что у Маргариты все хорошо.
   Боль в груди разрастается,и я уже ни хрена не понимаю, это физическая или душевная мука. Встаю с кровати, начиная расхаживать по камере, потому что меня ломает. Люблю ее безумно! Какого хрена я не признался ей в этом раньше? Думал,и так все понятно и глупые слова ни к чėму, а сейчас жалею об этом… Хочется, чтобы она знала…
   Последующую неделю ко мне приходил адвокат. Пожилой маленький мужичонка в костюме с пузиком и залысинами вызывал у мeня истерические припадки смеха. Но, как оказалось, гениальные адвокаты выглядят вот так незаурядно, не то что в кинофильмах. Колобок, как я прозвал адвоката, сказал, что его нанял некий Захар Евгеньевич, мне это имя ничего не сказало, но, когда он упомянул что это ФСБшник, сразу понял, кто это. Я не геройствовал, не отказывался от помощи, поскольку тоска по родным и невыносимая тяга к Марго пожирала изнутри. Да и никому лучше не станет, если я буду гнить на зоне. Матери сообщили, где я и за что, без моего ведома, и теперь каждый день я получал пакет с домашней едой, хотя, как ни странно, меня и так кормили хорошо, словно это не еда для заключенных, а блюда из столовой для сотрудников органов. Даже посуда, вопреки правилам, была стеклянная и керамическая. Адвокат сказал, что может устроить мне свидание с матерью, но я отказался. Я не знаю, как перед ней оправдаться… не могу пока смотреть матери в глаза, пусть думает, что ко мне не пускают. Черканул ей пару строк с благодарностями за еду