Родина

товарняк. Потом ещё один. Потом ещё. Как сбесились, в самом деле. Семь утра — а уже три состава. Дурдом.
Прибежал на разъезд солдатик. Сказал, что командир зовёт спектакль смотреть.
Удивился, но пошёл.
Спектакль мне не понравился. Аукцион, блин, рабский. За складом вояк, в тени, оказалась куча тентованных КамАЗов и Уралов. Штук двадцать.
Понаехали, блин!
Вот не люблю я этих хуторян. Они мне каких-то сектантов напоминают. Только Пашка нормальный. С ним можно поговорить. А эти… смотрят на меня как на…
Блин! Чего они все на меня пялились? На мне что? Хохломская роспись?
Надо обдумать это дело.
Немцы, кстати, оказались совсем не немцами. Весь табор матерился и плакал по-русски и требовал какой-то «повторной репатриации». Какая-то чернявая сумасшедшая баба долго ругалась и не хотела лезть в КамАЗ, а потом увидала меня и почему-то назвала меня Максимом.
Дура, что ли… я же…
Я же…

15 июля.

+ 35. Ветер умеренный.

Не знаю что писать. Руки трясутся. У меня же должно быть имя? Я же человек. Без имени мне нельзя.
Пойду, позвоню доктору.

16 июля.

+36. Ветер умеренный.

Сегодня с утра при обходе путей нашёл пустую бутылку из под пива. Странно. Я же точно знаю, что здесь пиво в бутылках не продают. Откуда она взялась? Да ещё этикетка с иероглифами. Кстати, теперь я хожу не один. Со мной Архип ходит. Близко не подходит, но и далеко не убегает. Хвост у меня появился, одним словом. Смешно. Увидел лейтенанта — затявкал.
Дал летёхе сто рублей. Он пообещал привезти рубашек, тушёнки и соли. Говорит, что переселенцы бунт устроили. Пришлось пострелять. И не только в воздух. Говорит, а у самого руки трясутся и лицо серое. Мальчишка он совсем. Хоть и лейтенант.
Отдал ему последнюю остававшуюся у меня карамельку. Он уж очень странно на меня посмотрел, а затем меня обнял.
Не ожидал от него такого.
Снова разболелась голова.
Дневник, пока. Я — спать.

17 июля.

+32. Безветренно.

Сегодня поставил эксперимент. Получилось забавно. Должен был идти товарняк, а за ним следом — пассажирский состав. Так вот. Стою на перроне, смотрю на чёрный провал тоннеля, и уже совсем было собрался достать зелёный флажок, как вдруг мне подумалось.
А если красный показать?
Я, почему то никогда не показывал красный флажок.
Показал.
А поезд то и не пришёл!
Ни один, ни второй.

18 июля.

+33. Ветер умеренный.

Звонило их Сиятельство. И, почему-то, не орало, как обычно. Не понимаю. После звонка приехали вояки и привезли мне разобранную баню. Сейчас молотками стучат. Заканчивают уже. Старший лейтенант сказал, что завтра приедут электрики и привезут… эту штуку… будет свет. Здорово.
Снова разболелась голова, но настроение было всё равно хорошим. Стоял на перроне весь день. Поездов мимо прошло… ого-го сколько. Рука затекла флажок держать. Но ничего — справился.
Вспомнил. Генератор привезти обещали.
Надо летёху или Мишку попросить телевизор привезти. Или радио.

Только что звонил доктор и беспокоился о моём здоровье. Хороший он дядька. Заботливый. Решил его не расстраивать и сказал, что самочувствие у меня отличное и ничего не болит. Он пожелал мне спокойной ночи и отключился.
Сижу, слушаю гудки в трубке. Что-то надо написать.
Блин. Как голова болит то!

19 июля.

+37. Пыльная буря. Гроза.

Сегодня ночью умерла бабка.
Я остался совсем один.

20 июля.

+38. Ветрено.

Пришёл лейтенант. Принёс водки. Помянули мою бабку. Помолчали. Водка была палёная. Жутко вонючая и горячая. Но всё равно — было здорово. Боль немного притупилась.
Пацан ведёт себя странно. Напился до чёртиков, а потом начал задавать глупые вопросы. Как меня зовут. Откуда я. Про семью стал спрашивать.
Смешной какой. Это же и так понятно. Я — это я.
Ой. Нет. Не буду я больше водку пить никогда. Только пиво.
Вот, помню, мы с Соппычем в «Тинькоффе» как наквасились!
Стоп.
Кто такой Соппыч? И что такое «Тинькофф»?
Не надо вспоминать. Голова лопается.

Пойду. Отнесу летёху в Ащыбулак.

31 июля.

+42. Сильный ветер.

Моё имя — Максим. Я не помню, но я знаю. Максим.