Рога

Иг, которому было только пятнадцать, державшийся очень неуверенно в обществе незнакомых старших ребят, не мог даже говорить; в горле у него пересохло, словно при приступе астмы. А вот Терри – другое дело. Двумя годами старше и получивший уже право водить машину, если рядом с ним сидит взрослый, Терри обладал своего рода вкрадчивым изяществом и искусством шоумена забавлять аудиторию. Он заговорил за них обоих. Он всегда говорил за них обоих: такова была его роль.
– Похоже, обед уже готов, – сказал Терри, кивнув на предмет на палке. – Ваш хот-дог скоро совсем сгорит.
– Это не хот-дог! – взвизгнула девица. – Это говешка! Гари жарит собачью говешку!
И согнулась пополам от визгливого хохота. Джинсы у нее были старые и потертые, слишком тесный лифчик явно пришел с дешевой распродажи, а вот красивая черная кожаная куртка европейского покроя никак не согласовалась ни с остальной ее одеждой, ни с погодой, и Иг сразу подумал, что это краденая.
– Хочешь попробовать? – спросил Дорога в ад. Он вытащил палку из огня и ткнул ею в направлении Терри. – Прожарена идеально.
– Да брось ты! – отмахнулся Терри. – Я старшеклассный девственник и играю на трубе в оркестре, марширующем по праздникам. Я ем достаточно говна и без вашей помощи.
Гопники повалились от хохота; может быть, в меньшей степени из-за того, что было сказано, чем из-за того, кто это сказал – стройный симпатичный парень с банданой из американского флага, накрученной на голову, чтобы укротить лохматую черную шевелюру, – и как это было сказано, ликующим тоном, словно он измывался над другими, а не над собой. Терри использовал шутки, подобно броскам дзюдо, как способ отвести прочь чужую энергию, и если он не мог найти для своего юмора никакой другой мишени, то стрелял в себя – умение, которое сослужит ему хорошую службу в будущем, когда он будет брать интервью для «Хот-хауза», умоляя Клинта Иствуда ударить его по лицу, а потом поставить автограф на сломанный нос.
Дорога в ад уже глядел мимо Терри через площадку, покрытую растрескавшимся асфальтом, на парня, стоявшего у начала тропы Ивела Нивела.
– Эй, Турно! Твой ланч уже готов.
Новый взрыв хохота – хотя девчонка, Гленна, неожиданно засмущалась. Парень у начала тропы даже не взглянул в их сторону, а продолжал смотреть вниз с холма, держа под мышкой большой горный скейтборд.
– Что ты там делаешь? – крикнул Дорога в ад, не получив ответа. – Или я должен поджарить тебе пару яиц?
– Давай, Ли! – крикнула девчонка и ободряюще вскинула вверх кулак. – Рвани!
Парень, стоявший у начала тропы, бросил на нее пренебрежительный взгляд, и в этот самый момент Иг его узнал, узнал по церкви. Это был юный Цезарь. В церкви на нем был галстук и сейчас тоже, плюс рубашка с короткими рукавами и пуговицами, шорты цвета хаки и высокие ботинки без носков. Одним уже тем, что у парня был под мышкой горный скейтборд, он придавал своей одежде вид смутно-альтернативный, так что ношение галстука представлялось своего рода иронической аффектацией, словно у лидера какой-нибудь панк-группы.
– Никуда он не поедет, – сказал другой из парней, стоявший у мусорного бака, длинноволосый. – Господи, Гленна, у него шахна больше, чем у тебя.
– В рот я тебя имела, – сказала она.
Компании, собравшейся вокруг мусорного бака, ее уязвленность показалась особенно забавной. Дорога в ад так затрясся от смеха, что поджаренная говешка упала с его палки в костер.
Терри чуть хлопнул Ига по руке, и они двинулись дальше. Игу не хотелось уходить: в этих ребятах ему виделось нечто почти невыносимо печальное. Им было совершенно нечего делать. Было ужасно, что к этому и сводился весь их летний день. Горелое говно и уязвленные чувства.
Они с Терри подошли к гибкому, как тростинка, белокурому парню – Ли Турно, по всей видимости, – и замедлили шаг, достигнув верхней точки тропы Ивела Нивела. Отсюда холм круто спускался к реке, темно-синему проблеску, угадывавшемуся между черными стволами сосен. Когда-то это была грунтовая дорога, хотя трудно было себе представить, как кто-нибудь едет тут на машине: такой она была крутой и выветренной, самый идеал, чтобы перевернуться. Из земли выглядывали две полузасыпанные ржавые трубы, а между ними тянулась гладкая, плотная, накатанная колея, углубление, утоптанное чуть ли не до блеска тысячами горных велосипедов и десятками тысяч босых ног. Игова бабушка Вера рассказывала ему, что в тридцатые и сороковые, когда люди кидали в реку что попало, литейная мастерская использовала эти трубы, чтобы смывать окалину в воду. Трубы выглядели почти как рельсы, не хватало только паровозика, чтобы ездить по ним. С обеих сторон труб тропа состояла из обожженной солнцем