Роковая женщина

Я пошла следом за ними в ее комнату. Чувствовала за спиной изумленное молчание всех остальных: на минуту даже забыли о мальчике.
Опасаясь, что приступ близится к кульминации, я мечтала, чтобы она поскорее оказалась у себя и я могла помочь. Сказав капитану, чтобы послал за доктором, я дала ей прописанную микстуру. Мне казалось, она вот-вот умрет. Это был наихудший приступ со времени моего приезда.
Пришел доктор Элджин, но к этому времени ее дыхание выправилось. Она сильно обмякла от упадка сил, но я была уверена, что угроза для жизни миновала. Перед самым появлением доктора я смогла сообщить ей, что Эдвард нашелся.
Ко второй сцене в один день я была, признаться, не готова. Эдварда нашла я. Это случилось сразу после того, как я дала его матери лекарство и, поудобнее устроив ее, отлучилась к себе в комнату за носовым платком. Свой я отдала Моник. В стене моей комнаты имелся вместительный шкаф величиной с чулан: в нем можно было ходить в полный рост. В этом шкафу, положив на вешалки подушку, уютно свернулся Эдвард.
— Тебя все обыскались, — выговорила ему я. — Немедленно выходи и покажись ради всего святого.
И, взяв за руку, передала его Бетси. Увидев ребенка, та только открыла рот.
— Он пробыл все это время в моем шкафу, — сказала я. — Сообщите всем поскорее, что мальчик цел и невредим.
Я вернулась к больной, где через пару минут узнала, что явился доктор.
День выдался изнурительный. Наконец Моник устроили на ночь. Доктор Элджин дал ей опия, предупредив, что она проспит до утра. Она нуждалась в покое. Я тоже отправилась к себе, решив лечь пораньше. Мне нужно было о многом передумать. Только я сняла платье и, переодевшись в халат, стала расчесывать волосы, как моя дверь распахнулась настежь — и я с изумлением увидела мисс Беддоус. Ее лицо было искажено: должно быть, плакала перед этим; пенсне на носу дрожало, кожа пошла красными пятнами. Редко мне случалось видеть столько злобы — она была направлена на меня.
— Вы будете утверждать, что вы тут ни при чем, — вскричала она, — но я знаю, это сделали вы! Вы злая. Всегда меня ненавидели.
— Мисс Беддоус, — обратилась я к ней, — прошу вас, успокойтесь.
— Я спокойна, — крикнула она.
— Прошу меня простить, но это далеко не так.
— Не пытайтесь применять ко мне свои сестринские фокусы. Не надо со мной сюсюкать. Я считаю…
— А я считаю, что вам изменил здравый смысл.
— Он изменил мне с первого раза, как я вас увидела, иначе была бы наготове.
— Мисс Беддоус, прошу вас успокоиться. Сядьте и расскажите, что произошло.
— Что вы устроили, то и произошло.
— Не представляю, о чем вы говорите. Что такое я могла устроить?
— Чтобы меня отослали. С самого приезда вкрадывались в доверие Эдварда.
— Но…
— Конечно, вы будете отрицать. Сестра Ломан, вы лгунья. Я это знаю. Вы хотите убрать меня с дороги. Невзлюбили и решили смахнуть словно муху.
— Уверяю вас, я не понимаю, о чем вы. Как я могу защищаться, если не знаю, в чем меня обвиняют?
Она осела на стул: растерявшаяся, напуганная женщина.
— Пожалуйста, расскажите, — тихо попросила я.
— Меня выгоняют, — сказала она. — Леди Кредитон послала за мной. Сказала, что, по ее мнению, я неправильно воспитываю Эдварда. Мне велено собраться и уезжать: не в ее обычае уведомлять служащих заранее. Вместо уведомления мне вручили жалованье за месяц вперед.
— О… нет!
— Делаете вид, что удивлены? Вы ведь этого хотели.
— Мисс Беддоус, у меня и в мыслях не было ничего подобного.
— Разве не вы всегда намекали, что у меня нет подхода к мальчику?
— Никогда.
— Он все время пропадал здесь.
— В соседней комнате его мать.
— Он к вам приходил.
— Я его полюбила. Умный мальчик. И ничего больше, уверяю вас.
Она вскочила, надвинулась на меня.
— Это вы его спрятали. Вы держали его в шкафу. Да-да, не отпирайтесь, я знаю.
— Мисс Беддоус, ничего подобного я не делала. Чего ради?
— Потому что знали, что мной недовольны. Решили, пускай это будет последней каплей, как оно и получилось.
— Могу сказать только одно: вы неправы. Мне бы следовало рассердиться на вас, но я вас жалею, мисс Беддоус. Мне ужасно жаль. У вас достаточно… денег?
Ее лицо скривилось от боли. «О Боже, — подумала я, — помоги одиноким женщинам! Особенно тем, которые воспитаны в благородной бедности: этим достается всех больше».
— У меня есть месячное жалованье, — ответила она.
Я пошла к столу, открыла ящик, достала две пятифунтовые бумажки.
— Вот, возьмите, — сказала.
— Я скорее умру, — театральным тоном отвергла она.
— Ну, пожалуйста, я прошу.
— Чего ради