Роман века

измерения не обойтись. Тому, что они пишут на этих делениях, верить нельзя.
Я встала с кресла, на цыпочках подошла к двери и заглянула внутрь. Помощник с мужем мерили ткань, пользуясь треугольником с делениями, длиной тридцать сантиметров. Ничего удивительного, что помощник протестовал. Я некоторое время удивлённо присматривалась к ним, портновский метр с ручкой, такой каким продавщицы в магазинах отмеряют ткани, стоял в кухне, в углу, возле холодильника. Правда, в глаза он не бросался, но муж то должен о нем знать. Даже если туда его поставил не он, а Басенька, он уже давно должен был про него вспомнить, или хотя бы поискать. К утюгу он прицепился. Похоже на то, что как минимум одиннадцать дней он меряет тряпки угольником, как идиот, не попробовав воспользоваться более подходящим прибором. Или он ненормальный, или… Или что?
Я вернулась к шаблону. Подозрения, которые меня одолели, были настолько глупы, что я почувствовала головокружение. Да нет же, чепуха. Вздор. Полная ерунда. Такое вообще невозможно…
Я машинально взяла мягкий карандаш, лежащий на столе передо мной и начала возить им по листку бумаги, как делаю это всегда, когда думаю, не зная, что рисую. Передо мной возникали точки, цветочки, завитушки, а внутри набирал силу страх.
Ради бога, что происходит с этим человеком? Он страдает склерозом?.. Да, склерозом можно было кое-что объяснить. Забыл, несчастный, что дома у него есть швейная машинка и остолбенел, увидев её, забыл, что у него есть прислуга, которая в своей комнате пользуется утюгом, забыл где поставил портняжный метр, забыл адрес шефа… Возможно, он забыл все, не хочет в этом признаться и боится, что его умственная недостаточность проявится… Это возможно, почему бы и нет? Но каким чудом он мог забыть, что страдает автомобилефобией?!..
Все странности мужа стояли у меня перед глазами. Эта сцена ревности ни с того ни с сего… Он забыл зачем ему изменяющая жена? Эти безустанно падающие очки, прятки от меня, переполох при звонке Викторчака… Он точь-в-точь повторяет все, что делаю я, я тоже испугалась Викторчака, но для меня это естественно, я то ненастоящая. А он?..
Наконец эта страшная мысль сформировалась, по спине побежали мурашки. От одной только мысли, что муж тоже фальшивый, я почувствовала, что схожу с ума. Это бы означала что свихнулись все, и Мачеяки, и пан Паляновский, и я. Общее помешательство, не только было лишено смысла, но и выливалось в копеечку.
Эта мысль, какой бы идиотской она ни была, показалась мне удивительно подходящей, после её появления избавиться от неё я уже не могла. Я потянулась за сигаретой, поняла, что пачка пуста, смяла её, поискала другую, другой не было, я попробовала подумать дальше, но раздражающее отсутствие сигареты мешало. Я встала из-за стола и отправилась наверх. Муж как-будто этого и ждал, потому что вошёл в помещение, едва я его покинула. Он подошёл к столу, наверное, что-то искал. Секунду царила тишина.
— Барбара!!! — вдруг услышала я могучий и жуткий рёв.
Состояние, в котором я находилась привело к тому, что я чуть было не загремела с лестницы. Хоть Барбара и не ассоциировалась со мной, но рёв меня очень испугал. В голове пронеслось, что он скорее просто сумасшедший, чем фальшивый, и я замерла судорожно вцепившись в перила. Муж высунул голову из-за двери.
— Барбара!!!.. — опять заревел он и, увидев меня рядом, понизил голос, в котором слышалось эмоциональное оживление. — Слушай, это великолепно! Прекрасный узор! Немедленно начинай это делать!
Мне удалось обрести дыхание и способность разговаривать.
— Сейчас, — на всякий случай сказала я, потому что не имела понятия, что ему нужно. — Я принесу сигареты. Сейчас вернусь.
Когда я осторожно и испуганно опять заглянула в мастерскую, муж стоял над измазанным листком бумаги, очень возбуждённый, полный необычайной энергии. Он уже успел позачеркивать карандашом фрагменты моих художеств.
— Нарисуй это! — потребовал он. — Соедини это с этим, здесь немного пореже. Бросай эту дрянь и делай этот узор, он у тебя получился здорово. Уж я то смогу на нем заработать. Прекрасный узор!
Я стояла рядом, молча, неспособная ни на что. О том, что самые лучшие узоры выходили у меня из бессмысленного мазюкания, я знала не первый год, его эйфория меня совсем не удивила. Но кое-что другое поразило меня, как гром среди ясного неба, в мгновение ока превратив смутные подозрения в твёрдую уверенность.
Он мог проглядеть все что угодно. Мог страдать от потери памяти и любых других недугов, мог не заметить разницы между мной и Басенькой, мог не найти нитки, утюг и метр, мог не знать шефа. Но, в любом случае, он не мог не понять, что мой узор похож на узоры его жены, как кулак на